— Вот что, сынок, — озабоченно сказал он. — Давай договоримся, чтобы дома о волках ни гугу. Понимаешь? Не хочется мамке портить праздник.

Санька недоуменно взглянул на отца: почему он предлагает обман?

Отец пояснил:

— Дело, видишь, в чем. Она вообразит такое, чего и не было. И весь праздник пойдет насмарку. А если не скажем, то и обмана не будет, и веселье на славу получится. Потом я ей, конечно, все расскажу. Так это потом. И ей тогда не так уж будет и страшно. Понимаешь?

— Ага! — согласился Санька, хотя толком так и не понял, зачем нужно так делать.

Санки пронеслись по мосту. Красавчик прибавил ходу, процокал подковами по намерзшему в овражке льду, подлетел к конюшенному двору и остановился, как вкопанный.

Хромой конюх Евсей отворил ворота, подождал покамест подвода не въехала во двор и, припадая на левую ногу, обошел Красавчика со всех сторон. После этого довольно улыбнулся и прогудел:

— Бережешь, Федорович, коня. Бережешь. Но и любит он тебя за это! Меня так не признает!

Отец не ответил, будто и не слыхал похвалы. Выбравшись из кошовки, отряхнулся и заговорил с конюхом.

— Слышь, Евсей! Ты шел бы отдыхал. А я сам уберу коня.

— Что ты, Федор Федорович! — обиделся конюх. — Неужто плохо за лошадьми слежу! Да я скорей сам голодом останусь.

— Ну, ну! — понимающе кивнул головой отец. — Какой же ты, брат, обидчивый. Ладно, не серчай.

Пока Евсей распрягал Красавчика, отец выкидал сено из кошовки, достал ружье и начал собирать пустые, стреляные гильзы, раскладывая их по карманам.

Заметив это, конюх хитро усмехнулся:

— Видать, изрядно поохотился, Федорович! А где же дичь?

— Там, — неопределенно махнул отец рукой.

Евсей поглядел в указанном направлении и вдруг глаза его расширились.

— Да, уж не ты ли это ночью?.. — спросил он. Отец поглядел на Саньку, подмигнул ему, потом закинул на плечо ружье и развел руками.

— Не знаю…

Конюх покачал головой, да так и остался стоять, глядя вслед уходящим со двора отцу и сыну.

Бодро поскрипывал под ногами снег. Санька поглядывал на отца снизу вверх и все хотел понять, о чем он сейчас думает. Наверное о волках. Вишь, как хмурится.

В середине поселка встретились с Мишкиным отцом. Поздоровавшись, он спросил:

— Что же моего не прихватил? Мишку?

— Так уж вышло, — развел руками отец. — Да он завтра приедет.

— Его не отпустила учительница, — заметил Санька.

Мишкин отец даже не взглянул на Саньку и зашагал прочь. Стало неловко, будто сделали что-то нехорошее.

У крыльца, обметая с пимов снег, отец взглянул на Саньку и нахлобучил ему на глаза шапку.

— Вот мы и дома.

Санька радостно улыбнулся и решил, что сейчас самое время договориться об охоте. Обещал же.

— Папка, а когда пойдем в тайгу?

— В тайгу? — отец подумал и усмехнулся. — А после вчерашнего не страшно?

— Так то ночью. А днем кого бояться?

— Ну, тогда хоть завтра.

— Ура! — закричал Санька и запрыгал по двору. — Ура! — еще громче завопил он и ринулся к двери.

В избе стоял пряный, ни с чем не сравнимый запах печеного хлеба. Накрытая полотенцем на столе отпаривалась горка печенья. С раскрасневшимся от жара лицом у шестка хлопотала мать. Ее руки были в муке, на ладонях налипло тесто.

Саньке нравилась предпраздничная суета. В такие дни можно полакомиться чем-нибудь вкусным. Особенно пооблизывать чашки из-под варенья. К тому же изрядно надоело однообразное варево бабки Аграфены.

— Что это с вами сегодня? — вытирая фартуком вспотевший лоб, спросила мать. — С таким разбойным шумом врываетесь в избу?

— А мы и есть разбойники! — смеясь, ответил отец. — К тому же, голодные разбойники.

— Точно! — подтвердил Санька и, сделав из пальцев пистолет, наставил на мать. — Давай пирожков!

— А ухватом не хотите? По спине? — шутливо ответила мать, но вдруг посерьезнела и спросила: — Где это вы так долго? Я беспокоилась. Ждала вас еще вчера вечером.

— А где нам быть? Значит, вчера не успели. Вот и вся история, — раздеваясь, отозвался отец и поглядел на Саньку.

Санька съежился, покраснел от смущения, но отца поддержал.

— Ага. Там, в конторе, как это? Пришлось выступать.

— Уж не тебе ли? — опять усмехнулась мать.

И снова покраснел Санька. Так неловко все это получалось. Но что-то надо и говорить.

— А я еще не умею выступать.

— Научишься! — поддержал его отец и положил на плечо руку. — У тебя еще вся жизнь впереди.

— Мойте скорее руки, голодные разбойники, — сказала мать. — Да садитесь за стол.

Стали плескаться у умывальника. А тайна не давала покоя. Оба чувствовали себя виноватыми друг перед другом.

— Эх, хе, хе! — вздохнул отец, вытирая полотенцем руки. Потом сел за стол и позвал жену. — Слушай, Таня. Как бы это тебе объяснить. В общем, придумали мы про собрание.

У Саньки так и замерло сердце. А отец уже рассказывал о ночном приключении, стараясь представить дело так, будто ничего особенного и не было. Просто на краю поляны увидели пару волков, ну и свернули к заимке. Собственно, даже и не свернули — Красавчик заупрямился. Правда, пришлось для острастки немного пострелять. Вот и все. Дело пустяковое и рассказал он ей об этом потому, что случай занятный.

Но провести мать оказалось не так-то просто. Санька видел, как ее лицо побледнело, и она, чтобы не упасть, ухватилась за кромку стола. Отец обнял ее за плечи.

— Ну, вот! Знал бы — не стал рассказывать! — и поглядел на Саньку: гляди, мол, что получилось.

Санька потупился. Теперь он понял, чего опасался отец. И все равно он был доволен. Неладно вышло, зато честно.

* * *

Хорошее изобретение когда-то сделали люди — лыжи. Сибирские охотники натянули на них шкуру с ног лося, ворсом назад, и лыжи стали еще лучше. На любую гору без палок взбирайся, не соскользнешь — ворс не пустит. Зато под уклон сами несут, не удержишь, только ветер в ушах свистит. Знай не зевай, не то врежешься в дерево и костей не соберешь.

Хрустит под лыжами снежок. Кружатся, поблескивая на солнце, мелкие колючие кристаллики льда. Лицо не чувствует их уколов, лишь глаза. Приходится идти сощурясь.

Морозно, а Саньке жарко. Ходко идет отец, надо поспешать, иначе отстанешь. А тут вокруг такие сказочные места, так бы и стоял да любовался.

Никнут под снежными шапками ветви сосен. Топорщится из-под них хвоя. Между деревьями просматривается белая даль с голубыми и синими тенями в ложбинах. В синем небе висят замороженные холодом неподвижные, ослепительно-белые облака. И вокруг дремучая тишина.

— Устал? — спрашивает не оборачиваясь отец.

Санька прибавляет шагу, бодро