чем денег, поэтому забирать там нечего, а смерть совладельца сразу и всерьез обеспокоит кредиторов. Но попытаться отстранить ее от участия, чтобы она перестала брать в долг и тратить на глупости, он мог бы.

– Это не наше с тобой дело. Пусть префектура разбирается.

– Пусть, – согласился Илан.

– Ладно, не в нем вопрос. Зачем ты вчера усыпил моего больного?

– А почему ты его не усыпила?

Пауза. Внимательный взгляд поверх очков.

– Ты хорошо его рассмотрел? Видишь, кто он?

– Раб госпожи Нарданы.

– Это понятно. Ты поразительно осведомлен о жизни в их беспокойном семействе. И, думаю, что неспроста. Ты видишь, кто он, кроме того, что раб?

– Да.

– Значит, понимаешь, что он из наших.

– Из наших в этом городе много кто. Семьей нас это не делает.

– Я надеюсь, что он заговорит.

– И кем станет? Говорящей головой? И то ненадолго...

– Не обязательно.

– Обязательно. Дайте человеку спокойно уйти, не тревожа его ни своими расспросами, ни делами префектуры. Он всю жизнь прожил в рабстве, пусть хоть сейчас побудет свободным. Я не требую, мама. Я прошу. Потому что ониз наших.

Про то, что вчера при транспортировке и обработке на операцию воротника на больного не надели, говорить не стал. Из-за того, что он ударился головой, проверяли его на ригидность затылочных мышц, и это записано в прикроватном листке по первичному осмотру, а при переломе шеи гнуть к груди подбородок очень нежелательно, тоже. И последствия – нарастание неврологических симптомов, переход от небольшой потери чувствительности к полному параличу – ятрогения чистой воды, доломать и досместить все, что недоломано. Может быть, доктор Наджед и сам это понимает. Кто из врачей или другого персонала это делал, спрашивать тоже не стал. Может быть, доктор Наджед и это знает лучше других. Да и вскрытие, действительно, покажет. Можно ли было Черному Человеку помочь? Вряд ли. Отек так или иначе сказался бы на состоянии, просто это произошло бы чуть позже, и у доктора Наджеда действительно могло бы оказаться время на расспросы.

И у префектуры. А Черный Человек из наших...

– Я узнаю, кто он, без его участия. Узнаю и расскажу тебе, обещаю.

"Ну, да. Ждите больше", – в уме. Но доктор Наджед поверил.

Глава 115

* * *

Не то, чтобы Илана заботила честь семьи. Скорее – беспокоило отражение в зеркале.

Не доверяя потерянному принцу, сомневаясь в нем, тетя Мира была права. Не потому, что Илану однажды поставят памятник за безвредность. А потому, что он не любит оставлять следов. И когда другие, ктоиз наших, оставляют следы, не любит тоже. Эта черная память в Арденне должна умереть, иначе покоя ему не будет. Поэтому в деле о злоумышлениях против государственного и прочего спокойствия у Илана собственный интерес. Именно он заставляет бежать на шаг-два впереди следователей, а потом уже рассматривать и взвешивать, что можно посоветовать Дженишу, что написать Намуру. Он заставляет становиться политиком: всегда знать, где не договорить, не договаривать в принципе...

Раз уж оказался на втором этаже, Илан заглянул в свой кабинет. Мебель жива, на полу чисто, только выпотрошен и не собран обратно аптечный шкаф – искали холодный корень приводить недоимператора Неподарка в порядок, вывернули на стол все полки и так бросили. Торопились.

Кареты из-под окон разъехались. И государева, и госпожи Нарданы. Как попало и где попало ночевавшая государева охрана, выев и облизав до блеска всю кухню с вечера и утром, не оставив после себя даже вездесущего рыбного запаха, отбыла сопровождать очередной торжественный выезд. Настоящий государь, Илан это точно знает, так и остался в госпитале. На завтрак никто из рыжих не пошел, проспали. Мараар проговорил всю ночь с ходжерским Небесным Посланником, а Обморок известно, чем занимался. С него, наконец-то сняли надзор, старший товарищ был занят, капитан-ботаник стабилизировался, и Арирану досталась вольная ночь. Ну, по крайней мере, он так думал. Перспективы мировой политики, благополучие клана, военные тайны, – все было забыто. Гуляй, пока молодой...

Следующей на очереди обхода у Илана была Мышь. Крылатых он пока не касался. Отчасти потому, что понимал, чем Черному Человеку помешал доктор Ирэ, чем помешал Номо, даже догадывался, чем помешал Арим-рыбак-контрабандист. Но не понимал, чем помешал Рыжий. Возможно, тот своими слепыми глазами сумел рассмотреть больше, чем иные зрячие. Попробуем принять это за версию.

Если по поддельным бланками реестровые лекарства готовились продавать на Хофру, нужно было приходить в посольство и вести переговоры. А крылатые искали ходжерского посланника, были начеку. Уверенно утверждали, что он находится в Арденне. А откуда железная уверенность, если слышно крылатого всего на пять-шесть шагов, но настоящий ходжерский посланник, пока не заболел кир Хагиннор, сидел не здесь, а на военных верфях пустынного берега? С ним, подготовленным и опытным, они не могли нигде пересечься. От посторонних вторжений в свою голову он закрывается как бог. А с родственником, несомненно способным к контакту на несколько шагов, – они могли столкнуться запросто. Илан тоже его слышал. Не мог понять, что это за ощущение, не мог объяснить его вначале, предугадывал появление через стены и двери, чувствовал себя в его присутствии тревожно.

Рыжий свою способность быть слышным осознавал и хорошо контролировал, не давил ею на окружающих. Государь Аджаннар нарочно прячется, такого нейтрального, незаметного человека, каким умеет быть он, еще поискать. Другое дело новый родственник. Никто ему не объяснил, что это за способность, не рассказал, откуда она взялась – когда ты хочешь, чтобы тебя поняли, тебе поверили, и всё: человек уже не может сопротивляться. Золотая кровь Небесной Столицы разлита по Арденне, хоть капля ее есть почти у всех. По-настоящему способными им, с одной каплей, как и многим, рассеянным на Ходжере, не стать. Но увидеть с закрытыми глазами то, что не нужно и непонятно, вроде тепла и искр в белом кубе, если способный им покажет, если их подтолкнет, они могут. И пойдут за ним, как за манком, как зачарованные змеи за сказочной дудочкой.

Илан понимал сейчас, что и в себе такую способность – влиять на других без слов, даже без волшебного отцовского голоса – чувствовал и неосознанно использовал. А с голосом это уже было полноценное оружие, способное накрыть соборный зал или городскую площадь, призвать или повернуть толпу. Как у отца. Стихийное, почти неуправляемое умение, которое легче всего нащупать на жестокости и обратить во зло. И