Моя усмешка становится шире, а голос — чуть более саркастичным.

— Ну, а… слушай. Когда ты придумывала, как прыгнуть к нему в койку, ты не думала, что у нас уже есть наш сын? — я делаю паузу, встречая её взгляд через зеркало. — Для мужчин сын — это особенное, важное и нужное. Конечно, ты надеялась переплюнуть, а сейчас, вероятно, хочешь ещё раз попытать удачу. Но Артём был первым сыном. И таким и останется.

Я резко поворачиваюсь, и наши взгляды сталкиваются в воздухе, как две раскалённые молнии.

— Собственно, почему Артём? Потому что я, Свет. Я была первой, дорогая.

Её лицо краснеет, а на губах появляется ядовитая улыбка.

— Сама виновата, что не смогла удержать Ромочку, — шипит она, отвернувшись к телефону, чтобы отбить вызов от своей подруги. — Сейчас вон тоже по разным койкам прыгаешь.

Я едва не смеюсь вслух от её жалких попыток.

— Какое примитивное мышление, — усмехаюсь, перекладывая сумочку с одной руки в другую. — Если мне мужчина подарил цветы, то всё, сразу он мой "ёбырь"? Да хорошо. — Пожимаю плечами с видом полнейшего безразличия. — Будь я хоть какой швалью, дорогая, но моего ребёнка он хотя бы любит.

Светка молчит, стиснув зубы, а я резко разворачиваюсь и вылетаю из туалета.

Слёзы уже подступают к глазам. Я ненавижу это. Ненавижу, что не могу быть сильной долго. Ненавижу, когда трогают меня или моих детей. Это словно режет по самому больному.

Я просто не могу ничего изменить. Не могу ничего сделать с решениями и ошибками Ромы. Ничего не могу. И эта беспомощность накрывает волной, которую ни одна маска уверенности больше не выдержит.

Сталкиваюсь с кем-то уже на третьем шагу. Резкое движение, и я почти теряю равновесие, но сильные руки мягко ловят меня. Поднимаю глаза и вижу, как мужчина мгновенно улыбается, его голубые глаза светятся тёплым сочувствием.

— Та-ак, дорогая… И чего мы плачем? — интересуется он, чуть склонив голову набок.

Я не успеваю ответить, как из туалета выходит Света. Она мельком оглядывает нас и, с высоко поднятой головой, идёт дальше, словно ничего плохого и не говорила секунду назад.

— Ясно, — Матвей, муж сестры Ромы, мгновенно понимает всё без слов. Его лицо становится серьёзным, но он ничего не говорит. Вместо этого решительно берёт меня под локоть и ведёт в мой кабинет.

Тут хорошо, чисто и тихо. После подготовки к открытию всё было разбросано, но, видимо, кто-то успел прибраться. Сейчас тут царит прохладная тишина, которая немного успокаивает. Хорошо, что я закрыла кабинет. Или это Таня закрыла? Что бы я вообще без неё делала?

Я оборачиваюсь и киваю Матвею, стараясь придать голосу спокойствие:

— Идите отдыхайте… я скоро приду. Приведу себя в порядок.

Матвей бросает на меня взгляд, полный понимания, но не двигается с места.

— Я могу с тобой побыть. Ничего не пропущу, — говорит он просто, прислоняясь плечом к стене.

Я усмехаюсь, но в улыбке больше усталости, чем веселья. Сажусь на диван, тяжело откидываясь на мягкую спинку.

— Я и так получаю вечно за то, что меня ваша семья любит больше, чем её, — говорю с легким сарказмом, смотря в потолок.

Мужчина неспешно берёт стул, поворачивает его к дивану и садится, сложив руки на коленях.

— А что она хотела? Чтобы мы полюбили его любовниц? Всех любить? Нет. — Его голос звучит уверенно, даже немного резко. — Понимаешь, твоя малышка, якобы не его, похожа на него гораздо больше, чем её.

Я поворачиваю голову и встречаю его взгляд. Матвей продолжает спокойно:

— Выводы очевидны. Ты очень злишься на Рому, и тебя тут можно только поддержать. А он… на все разговоры с нами или с Кириллом, он просто не ведётся. Тут он упрямостью весь в Настю.

Его слова задевают за живое, но от них становится чуть легче. Хотя бы кто-то понимает.

— Даже не это так меня цепляет, понимаете? — я вздыхаю, чувствуя, как слова будто бы выходят сами, сквозь плотную завесу усталости. — Он даже мысли не допускает, что она могла тоже нагулять малышку и всё вот так устроить? Нас обоих жестко обманули, и нужно было решить всё тогда. Сейчас уже поздно. Сейчас я сама живу и сама справляюсь. Я знаю, что делать, и мне не нужно ничего доказывать, чтобы заслужить чью-то любовь…

Мои руки дрожат, когда я сжимаю подлокотник дивана, но взгляд остаётся твёрдым, устремлённым на бывшего свёкра.

Матвей внимательно слушает, не перебивая, но потом медленно наклоняется вперёд, налив себе немного виски из графина на столе. Он пригубил и уселся свободнее, словно устраиваясь поудобнее прежде, чем дать очередные советы. Но к этим советам я всё же прислушиваюсь,