слюней рот. – Вы врывались в дома и воровали еду. Более того, вы спали в них и оставляли повсюду мочу и дерьмо. Кто-то сломал инструменты. И в довершение всего вы подожгли амбар.

Он шагнул вперед и принялся раздавать пощечины испуганным мальчишкам, оказавшимся рядом. Его жесткие, толстокожие ладони быстро намокли от детских слез – слез гнева, страха и унижения.

– Кто это был? Кто посмел осквернить алтарь в моем доме? Сукины дети, выродки, кто это был?

Мне становилось страшно всякий раз, когда плотные ноги старосты приближались ко мне, но я не опускал голову, терпя пристальные взгляды стоявших за ним жителей деревни. Их взгляды были полны ярости, а из открытых ртов брызгала слюна и вырывались обвинения.

– Кто украл мою еду?

– Кто разжег костер на земляном полу моего дома?

– Кто сделал непристойные надписи на стенах моего дома и потолке гостиной?

– Вы понимаете, что мы подумали о вашем наказании? Вы, отродья. Вы понимаете, что мы собираемся сделать с теми, кто не признается?

Один из мальчиков, которого староста ткнул в плечо, встал. Его трясло.

– Я ничего не сделал, – пролепетал он. – Пожалуйста, простите меня.

Когда его свалили на пол одним ударом, встал следующий ягненок, который тоже повторил бессвязное оправдание:

– Простите меня. Мы просто не знали, что делать.

Мои товарищи вставали и умоляли один за другим, затем их сбивали с ног и пинали. Но никто не сопротивлялся. Мы были покорны, а староста еще долго бушевал и орал.

Потом он вдруг перестал кричать и раздавать удары направо-налево. Уперев руки в бока, он посмотрел на нас, покачал головой и вышел на улицу, оттеснив остальных в сторону. Мы застыли на месте. Деревенские жители тоже замерли и, казалось, ждали его возвращения. Затем несколько человек вышли, кто-то позвал их, а после этого в узком дверном проеме появилась кучка новых лиц. Ли сжался еще больше. У пришедших была бледная, более гладкая кожа, чем у жителей деревни. Они смотрели на нас бессильными взглядами и не обвиняли.

– Это твои? – спросил я, наклонившись прямо к уху Ли, но он ничего не ответил.

Я увидел, что в ухе застыл темный сгусток запекшейся крови. Затем воцарилась долгая тишина, в которой было лишь слышно, как дети сглатывают теплую чистую слюну, а деревенские тяжело переминаются с ноги на ногу. Эта тяжелая волна распространилась и на толпу людей, собравшуюся тесной кучкой у сарая и настойчиво пытающуюся заглянуть внутрь. Уставшие и одолеваемые сонливостью, мы стояли неподвижно под пристальными взглядами жителей деревни. Мы ждали.

* * *

Прошло много времени, и, наконец, вернулся староста с компанией. Мы подняли головы и больше не увидели лихорадочной ярости в его взгляде и на губах.

– Вы все хорошо подумали? – спросил он. – Подумали, какие ужасные вещи вы натворили? – Осмотрев молчащих мальчиков, он заговорил низким хитрым голосом, почти прошептав: – Что сделано, то сделано. Мы забудем об этом.

Облегчение с привкусом чего-то гадкого и липкого, в котором все равно сохранилось чувство тревоги, пыталось проникнуть внутрь. И только после этого пришло изумление. Мы были ошарашены. Один из ребят разревелся, нервно подрагивая плечами, будто напряжение его отпустило. Он даже приподнял маленький подбородок, свел грязные узкие брови и попытался улыбнуться.

– Завтра утром приедет надзиратель из вашей колонии и привезет остальных. Начнется ваша официальная эвакуация, – сообщил староста мягким голосом, при этом сурово зыркнув на нас. – Мы не будем сообщать надзирателю о ваших преступлениях. А вы ему скажете, что вели обычную жизнь с тех пор, как прибыли в эту деревню. В деревне не было эпидемии. Жители не уходили. Вот так. Так проблем у всех будет меньше. Поняли?

В моей душе внезапно захлопнулась полуоткрытая крышка. Это распространилось и на остальных. Все ребята настроились протестовать против старосты, мы твердо заняли эту позицию. Нас собирались обмануть. Нет ничего более унизительного, более глупого и бесславного, чем быть обманутыми.

– Поняли? Вы должны так сказать, – повторил он, но все молчали.

Староста почувствовал неладное в нашей безразличной реакции, когда окинул нас взглядом, его напускное спокойствие пошатнулось. Мы вернули себе прежний настрой, восстановили крепкие узы товарищества и вместо ответа на слова старосты просто расправили плечи и смотрели блестящими глазами.

– Эй, ты, ты ведь скажешь? – ткнул староста пальцем в Минами.

– И не собираюсь, – ответил Минами с усмешкой. – Нас тут заперли. Бросили и оставили посреди эпидемии. Это ведь правда.

– Верно. Вы нас бросили, – подхватил другой мальчик. Затем все вокруг него дружно закричали.

– Хватит врать.

Выведенный из себя нашей контратакой, староста вновь рассердился и дал волю своему гневу. Он размахивал руками и брызгал слюной, широко распахнув рот с почерневшими золотыми зубами.

– Вы нас недооцениваете, вам не поздоровится. Делайте, что говорю, или мы забьем вас до смерти. У нас тут полно сильных рук, чтобы скрутить вам шеи. Поняли?

Чтобы ребята не напугались и не отступили, я должен был орать громче его. Я встал, чувствуя, что от страха перед ним и его головорезами у меня плывет под ногами, широко раскрыл рот и крикнул:

– Вы нас не обманете! Мы не позволим нас обманывать! Это вы нас недооценили!

Староста открыл рот, уставился на меня и попытался что-то сказать, но я не собирался дать ему такого шанса. Я должен был продолжать кричать, чтобы не дать ему заговорить:

– Вы нас бросили здесь. Мы жили одни в деревне, в которой, вероятно, была вспышка болезни. Потом вы вернулись и заперли нас. Я не собираюсь молчать об этом. Я расскажу обо всем, что с нами сделали, и все, что мы видели. Вы закололи солдата. Я расскажу об этом его родителям и братьям. Вы выгнали меня обратно, когда я пошел к врачу и умолял проверить, что за болезнь здесь. Вы бросили детей одних в эпидемию и даже не постарались помочь. Я все расскажу. Я не собираюсь молчать.

Толстый наконечник копья нанес мне сильный удар в грудь, я упал, ударившись головой о доску, и застонал. Я не мог дышать. Во рту появился горький привкус крови, после чего она хлынула из носа. Я задрал голову вверх и отполз в угол, чтобы избежать следующего удара. Кровь из носа растекалась по коже под ушами, по шее и затекала на нижнюю рубашку. Я уже привык к побоям, поэтому кровь остановилась быстро, но страх, ползущий от живота вверх по спине, и слезы, растекающиеся по окровавленным щекам, не останавливались.

– Поняли? Не хотите получить так же, делайте, что вам говорят, – медленно и грозно произнес староста спустя