и лоткам складывают еду на разнос – следами встречи горожанами государя. Следы свежие, но ни портовой стражи, ни зевак по дороге не попалось. То ли Неподарок уже побывал здесь, то ли высочайшее посещение ожидалось, ожидалось, да не вызрело, и публика переместилась в более перспективное для лицезрения царственной особы место. Ближе к ремонтной и складской части не по каждой улице можно было пробраться – они еще с бурной штормовой ночи оказались перекрыты бревнами, досками, цепями. Там нынче никого не ожидали, а, если бы приперся, не были бы рады.

На этих злачных переулках даже пьяная матросня и праздношатающиеся бездельники попрятались, не говоря уже о девушках, квартал которых, чтоб не распространять гипотетическую заразу и не смущать государя, оградили заранее.

Еще дальше, ближе к разделительной полосе карантина, все-таки тащились телеги к складам, дымили кузни и смолокурни. Без энтузиазма, но добросовестно. Чтобы порт совсем замер и суета в нем остановилась, его, наверное, нужно было сжечь.

В прошлый раз, в темноте и тумане, попасть в кабак "У Адмирала" Илану удалось шутя, ноги сами принесли. В этот раз он все на свете проклял, включая Неподарка, Намура и собственную выдумку с конским возбудителем, так осложнившую всем жизнь. Илан оглядывался, когда они на своем замысловатом пути выбирались на пространство с хорошим видом на город. Казалось или нет, но суета с флажками и конными гвардейцами все-таки смещалась в сторону Адмиралтейства. Намур наболтался по городу по самое не балуй и теперь пытается сбросить ответственность за Неподарка на кира Хагиннора. Что Неподарку, впрочем, один хвост. Он теперь свободный человек и делает назло всем вообще, а не одному Намуру.

Кабак "У Адмирала", как и большая часть порта, был погружен в печаль и холод. Главный вход закрыт. До черного, с которого заносят припасы и прямо через порог выливают помои, доплыть по грязи практически невозможная задача. Илан с Зареном стояли, совещаясь, пару сотых, пока удалось определить, которая из грязевых тропок, от дождя и помоев превратившихся в речки, преодолима вброд. А, ладно, думал Илан, с треском цепляясь за торчащие из гнилых досок покосившегося сарая щепки и ржавые кривые гвозди, собирая полой подзаборные репьи и с чавканьем утопая выше щиколотки в липкой жиже. Была ни была. Мне это надо во имя добра и для спасения мира. Плащ все равно чужой, Вояка должен плату за вызов врача в город и успокоительное.

Первая тяжелая дверь вела в проходной хламник, где лабиринтом выстроились бочки с водой, короба для объедков и ящики с золой, следующая -- в полутемную кухню с остывшими плитами, липким от наростов кухонной грязи вонючим полом и, по контрасту, выдраенными до блеска пустыми котлами. В кухне никого. Следующая дверь – торговый зал. Такой же полутемный и печальный.

– Выпить нет, – похоронным голосом откликнулся на скрип двери хозяин, уныло сгорбленный за стойкой. Он перебрасывал костяшки счет, и те щелкали с сухим и грустным стуком. – Конфисковали.

Илан никак не отозвался, обошел стойку и уселся на высокий грубый табурет со стороны зала. Зарен последовал его примеру.

– Узнаете меня? – спросил Илан, надеясь на профессиональную память кабатчика и свой прошлый визит.

– Я и в тот раз узнал, – угрюмо отвечал хозяин не совсем ожидаемую, но и не невозможную фразу, и следом разразился уныло-гневной, а, судя по связности и логичности, давно продуманной тирадой: – Если ты думаешь, будто я твоему папаше чем-то там обязан, ты ошибаешься, молодой господин. Плетей, да побольше – вот что он мне всегда обещал, и обычно дарил. Вас, щенков его, по городу сотня ходит, и каждый думает, что я у них в долгу. А где моя военная пенсия и спокойная старость? Где награды кроме дыр на шкуре? Где выслуга и офицерское звание?.. Нету! Если на то пошло, это вы мне должны, а не я вам!

Щелкнули счеты, на которых все костяшки решительным движением были сброшены на одну сторону.

– Я не про это, – терпеливо произнес Илан. – Я врач из госпиталя. В порту отравлены люди. Здесь кто-то продает не просто нелегальный самогон, а с самодельными добавками. Вы тут колдуете, чтоб крепче забирало, ваш интерес. Мой интерес – знать, как это лечится. Больше я ничего ни от кого не хочу и не прошу.

– Никак не лечится, – хозяин обвел тяжелым взглядом пустой кабак, на миг задержавшись на мутном окне, потом добавил охватывающий всю вселенную жест рукой. – Мир сошел с ума, это никак не лечится. Просто пить надо меньше. А лучше совсем не пить.

– Хорошо, – был согласен Илан. – Они уже выпили. Мне нужен рецепт состава – что пили?

– Само пройдет, – как заправский лекарь, махнул рукой хозяин.

– Да не проходит! – вдруг решил помочь Зарен.

Илан вспомнил слова про военную пенсию и стал выкладывать на стойку разномастные монеты, которые ему собрал и вернул с утра Джениш. Хозяин равнодушно следил за его рукой.

– Не проходит – подождите, – посоветовал он. – Может, оно и отрава, но не навсегда. Недавно один дурак неразбавленной хлебнул, и то выправился. Ну, одичал немного, половили его декаду по задворкам. Но прошло же. Зачем вам знать, что там намешано? Время лечит все.

Деньги у Илана закончились, но хозяин к ним не притронулся и больше на монеты не смотрел, хотя кучка получилась лар на семьдесят, если не побольше.

– Колись по-хорошему, дядя, что это за дурь, – снова попробовал нажать Зарен. – Или говори, где купить, мы сами разберемся, как людям помогать.

– По мне, так дурь не у них, а у вас. Зачем вам это надо – помогать людям? Они у вас просили? Они хотели, чтоб им стало хорошо, им стало хорошо. Напомогались уже такие как вы – ни торговли, ни работы, ни морских походов, ни добычи, ни пенсии, ничего. Идите прочь из порта, не мешайте жить. Весь мир дерьмо, все люди дикари. Мы с этим сами разберемся, вас не спросим!

– Да затем нам это надо, – потерял терпение Илан, – что вы всю жизнь грозитесь разобраться, но не можете, потому что о других не думаете! Вы даже сами о себе не думаете! Вы элементарно не в состоянии мыслить о проблеме заранее, а не в кульминационные моменты вселенских катаклизмов! – Тут Зарен слегка толкнул Илана под руку, и тот осознал, что, судя по остекленевшим