Я самодовольно улыбаюсь. Затем тянусь вниз, хватаю пригоршню рыхлого снега и впечатываю ее прямо ему в лицо.

Вейл отшатывается, отплевываясь и протирая глаза, снежная пыль покрывает его нос и щеки. Это тот шанс, что мне нужен: я толкаю его в грудь, выбираюсь из-под него и вскакиваю на ноги, едва не запутавшись в подоле.

— Элара! — ревет он, хотя слово обрывается из-за того, что он отплевывается от снега. — О да, сейчас тебе лучше бежать!

Я мчусь к зияющей темноте больших ворот, легкие горят, сердце выпрыгивает из груди. Влетаю в тени конюшни, где воздух пропитан запахом старого сена, сухой соломы и остаточным теплом лошадей, которых ранее вывели на пастбище.

Снег. Снег. Снег.

Где мне взять… а!

С белого подоконника открытого окна конюшни я загребаю две полные горсти, и пальцы покалывает от холода, просачивающегося сквозь перчатки. Ныряю за стопку мешков с зерном, прижимаясь плечом к грубой мешковине, и леплю из снега плотный шар, ожидая, когда тишина нарушится.

В конюшне мертвенно тихо, слышен только бешеный пульс в ушах. Где он?

Я выглядываю из-за края мешков, глаза привыкают к тусклому золотистому свету, пробивающемуся сквозь стропила. Он не пошел за мной в дверь, значит…

Шорох соломы.

Позади меня.

Я резко выпрямляюсь, оборачиваясь со вскриком, рука уже занесена для броска. Но слишком поздно.

Мощная рука обхватывает мой живот, прижимая спиной к груди, которая кажется наковальней из жара и плотных мышц. У меня вырывается резкий вскрик удивления, ноги почти отрываются от пола, спина вплотную вжимается в сырое синее бархатное пальто Вейла.

— Извиняйся. — Голос Вейла — низкое, вибрирующее урчание у самой ушной раковины, от которого по позвоночнику бежит совсем другой озноб. Его правая рука змеится вперед, крепко обхватывая мое запястье и поднося мой же снежок к моему лицу. — Скажи «прости», Элара. Скажи, что ты невыносимая заноза, а не жена.

— Ты сжульничал! — я бьюсь в его хватке, бесполезно лягая каблуками по голеням. — Ты просто… появился у меня за спиной с помощью этой своей…

Белый колючий холод влетает мне в лицо.

Глава семнадцатая

Элара



Холод шокирует.

Я отшатываюсь, выплевывая снег, ледяные кристаллики тают, едва коснувшись горячего языка. И все же из меня так и брызжет смех, он пузырится внутри и разлетается эхом, отскакивая от древних балок конюшни.

Вейл издает тихий, прерывистый смешок. Он чуть ослабляет хватку на моей талии, но не отстраняется. Вместо этого он поворачивает меня к себе, и краем тяжелого бархатного рукава смахивает остатки снежной кашицы с моих щек и лба.

Я смотрю на него снизу вверх, и золотой свет в груди пульсирует в такт сердцебиению. Смех затихает, сходя на нет и растворяясь в тяжелом дыхании, которое повисает между нами, когда его большой палец касается линии моей челюсти.

Он медлит у уголка рта, надавливая ровно настолько, чтобы обнажилась розовая плоть губ. Игривость исчезла, ее место заняло сокрушительное, первобытное желание. Вейл смотрит на мои губы, ловит каждый короткий, рваный вдох, а затем снова встречается со мной взглядом. В его глазах отчаяние, граничащее с агонией.

— Святые, Элара… — он тяжело сглатывает, и движение кадыка на горле кажется резким, отчетливым. Его сдержанность буквально гудит в воздухе, словно покалывающее напряжение перед ударом молнии. — Скажи, что ты правда хочешь этого поцелуя. Скажи, что жаждешь его так же сильно, как я.

Сняв перчатку, я провожу пальцами по его челюсти, пока не чувствую бешеный, неистовый ритм его сердца кожей. Проклятие почти забыто. На его месте осталось побуждение столь же дикое, сколь и древнее: тоска по торжественной могильной тишине, успокаивающему аромату гвоздик, привычному покою Смерти.

— Я хочу поцеловать своего мужа, — шепчу я, и голос мой полнится тихой честностью. Мой твердый и непоколебимый взгляд опускается к его губам, а затем снова поднимается к глазам. — А мой муж… это Смерть.

У него вырывается звук — наполовину всхлип, наполовину рычание. Это нутряной, инстинктивный выход векового одиночества.

Этот звук вибрирует на моих губах, когда они встречаются с его губами, соединяясь в поцелуе, от которого я невольно зажмуриваюсь. В этой темноте я кожей чувствую перемену. Гладкие зубы касаются моего рта. Скелетные пальцы обхватывают щеку. Прерывистое дыхание замирает на натянутых сухожилиях.

Когда ладонь скользит выше, гладкость его челюсти исчезает, сменяясь полированной костью, которая движется и смещается в такт нашему поцелую. В этом поцелуе вся тяжесть и значимость каждой души, которую он когда-либо забрал, и в то же время он целиком сосредоточен на той единственной, которую держит сейчас в руках.

Его костяная рука перетекает со щеки в мои волосы, поддерживая череп с такой нежностью, которая кажется невозможной и противоречит отчаянным звукам, рвущимся из его горла.

— Трогай меня еще. Пожалуйста.

Я смотрю на него, на то, как он стоит, ссутулившись, чтобы казаться меньше. Мои пальцы скользят под плащ, изучая переход у него на груди там, где гладкая кожа уступает место изогнутым ребрам. От этого прикосновения по нему проходит такая сильная дрожь, что даже воздух вокруг нас начинает трепетать.

Следом наступает медленное распутывание слоев. Его черный и тяжелый плащ падает в солому. Мое платье, расшнурованное с мучительной осторожностью пальцами, в которых плоть мешается с костью. Моя сорочка, которую он стягивает с терпением, заставляющим меня ныть от желания, когда лен цепляется за соски, прежде чем окончательно соскользнуть.

Каждое новое открытие вырывает у него низкий, голодный звук. Каждое касание костлявых кончиков пальцев к моей голой коже пробивает центр моего существа молнией. Теплый большой палец очерчивает одну грудь, пока костяные поддерживают ее. Один только этот контраст способен меня погубить.

— Такая красивая, — шепчет он, собирая мои юбки, снимая последний клочок хлопка с ног, прежде чем поднять меня так легко, будто я вовсе ничего не вешу. — Проклятие, ты просто создана для меня.

Моя спина встречается с прохладной деревянной стеной. Он подхватывает меня под бедра, а я обхватываю его невероятно широкое тело ногами, пятки едва смыкаются.

Я смотрю вниз, в пространство между нами, и дыхание подводит меня. Его член толстый, серовато-бледная кожа раскраснелась, по ней стекает блестящая нить, натянутая между нашими телами, словно светящееся волокно.

— Мы будем осторожны, — хрипит он, считывая каждый проблеск беспокойства на моем лице. Он прижимается лбом к моему виску. — Как в первый раз, в башне.

— Да, — едва слышно выдыхаю я, потянувшись вниз, чтобы направить его широкую головку сквозь мою влагу к самому входу. — Медленно.

Он толкается вперед и вверх, заставляя