после меня явился. Порталом небось, раз на камерах не засветился.

Некоторое время мы молча сидим рядом. Мантикоры ушли от нас в комнату на лежанки, а Гошке, конечно, нужно быть в центре событий, и он лезет ко мне на колени. Сашка крутит в руках чайную ложечку с таким видом, будто очень хочет загнать её кому-то глаз. Мне важно было услышать всё то, что он сказал, но настроение, конечно, сбито.

Отбираю ложечку, ставлю на кончик вертикально, провожу пальцами по черенку до самого низа. Переворачиваю. Повторяю, медленно. И ещё раз. Ложечка негромко стучит по столу, черенок интригующе выглядывает между сложенных колечком пальцев, Сашка полминуты таращится на мою руку, встряхивается, поднимает голову и смотрит так, что мне от одного взгляда становится жарко. А потом вдруг наклоняется и целует, жадно и требовательно, и я сама не успеваю понять, как оказываюсь у него на коленях. Гошка соскакивает на пол и возмущённо чирикает, но его мнения никто не спрашивал. За первым поцелуем тут же следует другой, и как же я соскучилась, словно не на сутки расставались, а на несколько лет, и какое счастье целовать его, зарываться пальцами в волосы, прижиматься так крепко, что ещё немного – и мы сольёмся воедино, впитаемся друг в друга, и тогда нам ничто не будет страшно…

Сашка на миг отстраняется, тяжело дышит, прижимается щекой к моему плечу. Я легонько прихватываю его губами за мочку уха, и он напрягается всем телом, и вздрагивает, когда я целую чуть выше, и урчит почти как дракон. Неохотно отстраняется, позволяя мне стянуть с него футболку, и тут же задирает мою, кончиком пальца обводит узор на чашечке бюстгальтера.

– А вот и кружавчики, – комментирует хрипло.

Мне отчего-то ужасно смешно, но это уже не важно, потому что меня сгребают в охапку и тащат в душ, и кружавчики остаются где-то на полу, да и наплевать, неважно, уже ничего совсем не важно…

Пока мы рядом – всё правильно.

Глава 14. О любви и страхе

Люблю.

Горячее, пьянящее, волшебное переполняет, кружит голову, пугает. Реальность вот-вот разлетится на осколки, растает, растворится, потому что не бывает в реальности такого безумного счастья, такой испепеляющей страсти, такой силы чувств. Грудь сдавливает, в горле комок, дышать больно, пальцы сжимаются в попытке ухватиться хоть за что-то настоящее и незыблемое – его плечи, руки, шея. Он сильный, тёплый, живой, и его поцелуи и прикосновения обволакивают, создают защитный кокон, в котором ничего не страшно. Хочется податься навстречу, прижаться всем телом, отдаться целиком и целиком же принять его в себя, стать единым существом – навсегда, на бесконечность и ещё дальше…

Я не боюсь.

Я люблю.

Я…

Выгибаюсь, вскрикиваю, пытаюсь не рассыпаться облаком искр от нахлынувшего счастья. Вспоминаю, как нужно дышать, смаргиваю выступившие слёзы, улыбаюсь ловлю его взгляд, вижу лицо, но черты его плывут, меняются, и я узнаю их, отшатываюсь…

Просыпаюсь.

Таращусь в потолок сквозь прозрачную предутреннюю темноту, пытаюсь выровнять дыхание. Ящерка на запястье зудит и чешется, Гошка тычется носом мне в щёку, отпихиваю его в сторону. Поворачиваюсь на правый бок, внимательно присматриваюсь к лежащему рядом мужчине.

– Ты чего шуршишь? – сонно интересуется оный, не открывая глаз.

Я выдыхаю, обнимаю его, кладу голову на плечо. Сашка легонько целует меня в макушку и прижимает покрепче.

– Опять кошмар?

Я нервно хихикаю.

– С какой стороны посмотреть. Приснилось, что я тебе изменяю.

Он хмыкает и зарывается носом в мои волосы.

– С кем?

Вздыхаю, зажмуриваюсь, но всё же признаюсь:

– С Князевым.

Он некоторое время молчит, потом ехидно так уточняет:

– А чего проснулась? Не понравилось?

От возмущения я не сразу нахожу слова и пытаюсь сесть, меня не отпускают, зато локтем в рёбра заехать получается. Сашка охает, но хихикать не перестаёт.

– У меня в постели – чужой мужик! Что, не страшно?!

– Не, ну я б, наверное, тоже испугался… Да ладно-ладно, чего ж ты драться сразу?

Он рывком переворачивается, подминает меня под себя и самым бессовестным образом целует, запирая все возражения. Побрыкавшись ещё немного, я делаю вид, что успокоилась – хотя не так чтобы очень.

Сашка приподнимается на локтях и смотрит на меня серьёзно.

– Просто сон. Это неважно.

Я прикрываю глаза. Наверное, он прав, но мне всё равно неуютно.

– У меня к нему, – говорю на всякий случай, – ничего нет. Даже в мыслях. Да я не знаю, с чего вообще он мне снится, это пусть Адель с ним…

Умолкаю, не договорив. А ведь я уже ловила во сне чувства Саламандры, зимой, сразу после получения Знака. Значит ли это, что они прямо сейчас вдвоём…

А я, получается, подсматривала?

Блин, не хочу об этом думать!

Сашка додумывается до к тех же выводов.

– Походу, Андреича можно поздравить с успехами в личной жизни, – комментирует он. – Будем надеяться, она его не спалит в процессе, а то мало ли, искра, буря, все дела. Ты с ней поговори завтра, пусть как-то, ну не знаю, экранирует своё буйство чувств.

Это обязательно. Ещё таких снов мне не хватало, с ума сойти можно! На часах – три двадцать семь, вряд ли стоит звонить в это время. Вот только…

– А если они продолжат? Как мне спать-то?

Сашка фыркает, потом задумывается.

– Действительно, фигня. Как будто ты порнуху смотришь, да ещё без меня.

Я сердито пихаю его кулаком.

– А что, надо смотреть с тобой?!

– Со мной, – наставительно произносит он, – надо участвовать!

И опять лезет целоваться.

– Это ты хорошо придумал, – ворчу я, уворачиваясь. – А если она тоже подсматривает?

Сашка стягивает через голову шнурок с «медвежьей лапой». Оставшиеся на нём подвески, штук пять, тихонько звякают.

– Ты же на неё вешала ментальную защиту? Надевай пока, а утром будем соображать.

Я со вздохом принимаю амулет, он немного вибрирует, но особенно не сопротивляется. Весной я доработала полученную от Ирины «лапку», навесив на неё дополнительные узлы, и против драконов, которые пытаются атаковать иллюзиями и гипнозом, она работает хорошо. Будем надеяться, что от одной эмоциональной Саламандры закрыться тоже выйдет.

А дальше Гошка уходит от нас спать на лежанку к мантикорам, потому что сперва мне предлагают помассировать спинку для лучшего засыпания, и я наивно соглашаюсь, но на самом деле усыпляли мою бдительность, а планы