– Меня могут убить, – напоминает она почти спокойно. – И тебя. И его, – она легко проводит рукой в сторону дверей. – А я хочу жить. Сейчас, как никогда.

Она умолкает, и я, чтоб расставить уже все точки над всеми буквами, уточняю:

– С ним?

– С ним. – Она отвечает без паузы и смотрит с вызовом, а потом вдруг улыбается. – Он… Хороший.

Я снимаю с крючков ещё несколько вешалок с разноцветными тряпочками, хватаю Адель за запястье и тащу к примерочной. И только там за шторкой, заставляю себя проговорить:

– Я видела вас. Ночью. Твои чувства, и… – Она ахает, ловит меня за руку, зажмуривается, я сбиваюсь, но всё-таки договариваю: – Ты можешь это как-то… Экранировать, что ли?

Адель некоторое время молчит, потом осторожно открывает глаза, виновато улыбается и шепчет:

– Прости. Прости, пожалуйста, я не думала… – Она умолкает, прикусывает губу, ведёт рукой в воздухе: сверху вниз перед моим лицом, влево, вправо, ещё ниже. Ладонь останавливается ровно напротив спрятанной под рубашкой «медвежьей лапы». – У тебя защита. Хорошая. Мы крепко связаны, но это поможет.

Я требую пояснений, она в ответ поводит плечиком, выставляет меня за шторку и начинает раздеваться – нужно же перемерить всё выбранное. Но стоять рядом и слушать мне никто не мешает.

Моя связь с Саламандрой должна была пропасть сразу после снятия Знака – так положено по протоколу. О том, что будет, если заново наполнить Знак силой, никто не знал, такие вещи, вообще-то, запрещены. Однако силу мне дала сперва Ундина, а потом ещё Сильф добавил, и соединяющие нас ниточки стали крепче.

Час от часу не легче. Надеюсь, они все за мной так откровенно не подсматривают.

Адель словно читает мои мысли.

– Элементалям нужно согласие, чтоб проникать в твоё сознание, – говорит она успокаивающе. – А от случайных образов они защищаться умеют.

– Они? – переспрашиваю подозрительно. – А ты?

Из-за шторки доносится короткий смешок.

– Будем считать, что вчера вечером я вовремя поняла, что к чему, и закрылась. Почти сразу. И больше мы обе не будем. Посмотри, хорошо сидит?

Она отодвигает шторку, проводит ладонями по бёдрам, разглаживая нежное бежевое кружево, и улыбается настолько невинно, что теперь краснею я. «Почти сразу», ага – но чтоб вдохновиться на красивое бельё и всё, что с ним связано, ей хватило. Кажется, теперь я тоже буду ходить в амулетах с головы до ног, как драконоборцы, а то согласие согласием, а вдруг что-то из моих чувств и мыслей долетит, к примеру, до Игоряши?

Страх и ужас.

А сорочка сидит хорошо. И эта, бежевая, и голубая с бантиками, и тот розовый ужас в рюшечках тоже на удивление неплохо смотрится. Адель крутится перед зеркалом, радостно улыбается, и я заставляю себя задвинуть подальше страхи и тоже расслабиться, ненадолго.

Жить сейчас.

Выбрать пару комплектов для себя, пронзительно-алый и тёмно-синий с серебром, а потом ещё легкомысленный голубой сарафанчик в цветочек, на лето. Улыбаться своему мужчине, читая в его глазах восхищение и предвкушение. Сходить в кино на романтическую комедию – мы девочки, нам надо, и нечего закатывать глаза и переглядываться, терпите. Пить кофе с пирожными в небольшом кафе, шутить, смеяться, говорить о ерунде, гладить драконов, гулять в парке, есть мороженое, кататься на колесе обозрения, и снова гулять, и попасть под дождь, и бежать до машин с хохотом и визгом. А вечером вернуться домой, выключить все телефоны, чтоб остаться только вдвоём, зажечь свечи, разбросать лепестки, налить в бокалы шампанское и…

А что будет потом – разберёмся, когда оно наступит.

***

Утро нам портит Кощеев, который ухитряется позвонить даже на выключенный телефон. Я бы ему много чего сказала, но он звонит Сашке, а тот хмурится, кивает и говорит:

– Хорошо, мы приедем. Через час.

После чего садится, ставит локти на колени, пальцы сцепляет в замок и упирается в них лбом. Молчит. Я подсаживаюсь ближе, обнимаю, прижимаюсь щекой к его плечу.

– Что там?

Сашка глубоко вздыхает и, не разгибаясь, поясняет:

– Он сказал, что отец пришёл в себя. Просит встречи.

Так. Это вроде бы не страшно.

– Но он всё ещё медведь?

Вместо ответа Сашка вдруг поворачивается, подаётся ко мне и обнимает, крепко-крепко, почти наваливаясь всем немалым весом. Мне хочется нервно хихикать на тему, что мальчик уже большой и на ручки не взять, но сейчас не лучший момент для дурацких шуточек. Обнимаю его в ответ, глажу по спине и затылку до тех пор, пока он не выдыхает мне в ухо:

– Кать, я… Боюсь.

Между лопатками бежит холодок, а Сашка быстро и сбивчиво шепчет. Конечно, он боится не безумного медведя. Семь лет прошло, с потерей он уже смирился, да и некогда было страдать. Но те давние эмоции не перегорели, лишь притихли: страх перед чужой злой магией, опасения, что не справится теперь, не сможет помочь матери и младшим, что сам может однажды взять и превратиться – да, Матвей объяснял, что это так не работает и дар нужно передать и добровольно принять, но тогда, в восемнадцать, для осознания не хватало опыта. А ещё чувство вины – поздно выстрелил, а потом и документы все подписал, позволил забрать, посадить в клетку, и как теперь смотреть отцу в глаза?

Когда он умолкает, я слегка отстраняюсь и целую его в висок. А потом отстраняюсь ещё немного, он с неохотой разжимает руки, и я обхватываю ладонями его лицо, заставляя смотреть мне в глаза.

– Ты, – говорю твёрдо, – самый лучший, сильный и отважный из всех мужчин, что я знаю. – Он морщится и пытается отвести взгляд, но я не отпускаю. – Ты справился, Саш. Твои брат и сестра уже взрослые, у твоей мамы всё хорошо. Ты крутой, успешный и всего добился сам. И ты не виноват ни в том, что семь лет назад по лесу бродил проклятый медведь, ни в том, что Особый отдел затёр все следы, ни в том, что кто-то открыл ту самую клетку.

– Да, но…

– А твой отец, если всё-таки пришёл в себя, лучше всех должен понимать, почему его нужно держать взаперти, – добавляю жёстко. – Ладно я, у меня хоть какая защита, ладно кошка – а если б там ребёнок мимо бежал? Или тот же Тарас ночью вышел