Который давно не видел папу.

Мантикоры рычат. Сашка останавливается у решётки, протягивает руку, и медведь, помедлив, тычется лбом в раскрытую ладонь. На несколько мгновений они замирают в этой позе, а потом Сашка коротко шмыгает носом, падает на одно колено, подаётся вперёд, к самой решётке, вцепляется пальцами в тёмную шерсть, прижимается щекой к медвежьей морде.

Я сглатываю комок в горле и закусываю кулак, чтоб не разреветься.

Сашкины плечи вздрагивают, он что-то говорит, тихо и сбивчиво, слов не разобрать, медведь молча слушает, да и как бы он говорил. А мне страшно, я ещё помню, как огромный хищник бросался на меня после кофейни, и как рычал и выл, пытаясь вырваться из захвата Сильфа. Руки дрожат, внутри, за грудиной, что-то давит, и в затылке тяжелеет, и я крепче прижимаю к себе мантикор, а те шумно дышат мне в уши с двух сторон, и Гошка лезет из сумки на плечо, тычется носом в щёку, словно хочет сказать, что всё хорошо и бояться нечего.

Мне бы очень этого хотелось. Как было бы чудесно, если б Гном и впрямь потерял контроль над медведем. Если б Особый отдел сумел снять с него проклятие, и он превратился бы обратно. Такого человека, как Сашка, не мог ведь вырастить плохой отец, и я была бы рада с ним познакомиться. И Лерка с Виталькой будут счастливы увидеть его снова, и их мама тоже, и ведь когда-нибудь у нас с Сашкой всё-таки родятся дети, которым будет нужен дедушка…

Смаргиваю слёзы, тихонько шмыгаю носом. Сашка отстраняется и поднимается на ноги, медведь встряхивается и отходит на несколько шагов. Монитор включается, на нём – белый лист. Из-за решётки доносится короткий щелчок, ещё один, и на экране появляются крупные, издалека видимые буквы.

«ПРОСТИ Я НЕ ХОТЕЛ ЧТОБЫ ИЗ-ЗА МЕНЯ БЫЛИ ПРОБЛЕМЫ»

Я машинально отмечаю отсутствие знаков препинания. Сашка косится на экран, пожимает плечами.

– Ты не виноват.

Медведь фыркает и мотает головой.

«Я ГОВОРЮ ЕЙ»

Сашка оборачивается, неуверенно улыбается и протягивает руку. Я встаю на затёкшие ноги, кошусь на Кощеева, и он без слов принимает у меня поводки мантикор. Те глядят с неудовольствием, Сашка бормочет «ну тихо, тихо, дядя хороший, дядя добрый», и мне хочется нервно хихикать. Гошка категорически вцепляется когтями в моё плечо, но его я и не собираюсь отдавать. Подхожу медленно, останавливаюсь в нескольких шагах от решётки, цепляюсь за Сашкину руку. Что сказать, не знаю, в том, что готова простить вот прямо сейчас, тоже не уверена. Пытаюсь приветливо улыбнуться.

– И снова здравствуйте.

Вблизи становится понятно, что у этого медведя куда больше мимики, чем у обычных животных. Он грустно качает головой, тоже пытается улыбнуться и поднимает лапу над клавиатурой – кнопки тут размером с мою ладонь.

«НЕ РАЗРЕШАЙ ЕМУ БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ Я ТОГО НЕ СТОЮ»

Я хмурюсь, пытаясь расшифровать смысл послания. Сашка стискивает мои пальцы, но молчит. Я открываю рот, чтоб задать вопрос…

Меня дёргают в сторону так, что плечо едва не выскакивает из сустава. В следующий миг нагревается амулет, меня прижимают к стене, слышу, как рычат и воют мантикоры, как матерится Кощеев на кого-то, кто не вовремя открыл дверь, как верещат какие-то приборы и ругаются приставленные к ним сотрудники.

А ещё слышу, как беснуется за решёткой медведь, ревёт и бьётся о прутья, так что те звенят.

Набежавшие спецназовцы бегом эвакуируют нас из комнаты, я оглянуться не успеваю, как меня выносит в холл. Я обеими руками вцепляюсь в Сашку, но на ногах мы всё равно не удерживаемся, оседаем на чёрный мраморный пол, и к нам тут же прижимаются драконы, скулят, заглядывают в глаза. На запястье просыпается притихшая под действием магической защиты ящерка, происходящее ей явно не нравится. Меня запоздало начинает трясти, Сашка обхватывает меня за плечи одной рукой, второй гладит драконов.

Мы молчим.

Вставший рядом Кощеев тоже некоторое время молчит. Я не поднимаю головы, и мне видны только кончик трости, нетерпеливо постукивающий по полу, и носки его туфель.

Увижу лицо – завизжу.

Маг, кажется, тоже это понимает.

– Я вызову такси, – говорит он негромко. – В таком состоянии вам лучше не садиться за руль. Приношу свои глубочайшие извинения, не нужно было позволять…

– Я согласен, – резко перебивает Сашка.

Повисает тяжёлая тишина. Я сглатываю и пытаюсь что-то сказать, но голос не слушается.

– Вы не обязаны… – начинает Кощеев, но Сашка снова перебивает:

– Не обязан. Но так нельзя.

Мне становится очень-очень страшно. Я наконец-то понимаю, что имел в виду медведь в своём последнем сообщении, и нет, конечно, я не разрешаю, ещё чего не хватало!

– Он ведь не хочет, – выдавливаю сипло и жалобно. – И я… Нет… Не надо, слышишь?!

Сашка смотрит на меня, гладит по щеке и улыбается так нежно, что я умолкаю, и за грудиной снова больно и тяжело, и он всё уже решил сам, и зачем, ну зачем ему это надо?!

– Я хочу, – говорит он очень спокойно. – Я согласен принять дар оборотня, а Особый отдел снимет проклятие. Сможете нормально его допросить. Давайте договор. Сейчас.

Мне слышится в его тоне «пока я не передумал». Кто-то из сотрудников с топотом убегает в недра здания, Кощеев неуверенно кашляет, но тут же начинает говорить – что Особый отдел сделает всё возможное, маги у него первоклассные, с проклятиями, подобными этому, уже работали, а ещё он непременно попытается связаться со специалистом высшей квалификации, и он-то точно справится, «вы не переживайте, всё будет в лучшем виде, и вы всегда можете отказаться, я не тороплю, не настаиваю, подумайте…»

Мантикоры и Гошка тихонько скулят.

Сашка молчит.

Я молчу.

Мне страшно.

Глава 15. О доверии, выборе и щупальцах

От такси Сашка отказывается, от успокоительного тоже – он, мол, совсем не нервничает. А вот я нервничаю вплоть до безумной идеи, что невинная с виду розовенькая таблеточка скрывает в себе, к примеру, сильное снотворное. Вот как вырубят меня, как положат в уголке, а Сашка тем временем!..

То, что при необходимости меня и без таблеточек могут вырубить, да и просто запереть, вообще не аргумент. Ну к лешему.

Из здания нас выпускают без проблем, и даже не требуют ничего подписать – мол, подумайте ещё раз хорошенько, изменить решение