у меня попляшешь». И слова, которые он говорил раньше: «Жду с нетерпением нашей встречи, Лира». И угрозы отобрать дом.

— Я предупреждал, — сказал Муртикс вслух, и в его голосе прозвучала сталь. — Я честно предупреждал. Ещё когда этот скользкий тип приходил к нам в дом. И если он думал, что кошачьи угрозы — это фигура речи, то он глубоко заблуждался.

Он выбрал самый большой и, судя по виду, самый любимый сапог, с особенно начищенными пряжками и мягким голенищем, и приступил к исполнению правосудия.

Процесс был быстрым, деловитым и принёс коту глубочайшее моральное удовлетворение. Закончив, он аккуратно поставил сапог на место, отступил на шаг и полюбовался делом своих лап. Со стороны ничего не было заметно. Сапог как сапог. Чистый, блестящий. Ждёт своего хозяина.

— Это тебе за Лиру, — произнёс Муртикс, обращаясь к невидимому Клавдию. — И за мой дом. И за мои нервы. И за то, что ты вообще существуешь. И за то, что обещал, что она у тебя попляшет. Попляшешь теперь ты.

Он развернулся и направился к выходу. Но на пороге комнаты вдруг замер.

В коридоре раздавались шаги. Клавдий возвращался.

Муртикс метнулся обратно, лихорадочно оглядываясь. Куда? Под кровать? Нет, слишком заметно. За сундук? Узко. Шкафа нет. Окно было закрыто ставнями. Шаги приближались. Кот, не видя другого выхода, запрыгнул на стол и припал за кучей бумаг и свитков, стараясь сделаться как можно более плоским и незаметным. Амулет всё ещё висел на шее, может, выручит.

Дверь распахнулась. Клавдий вошёл, держа в одной руке краюху хлеба с куском сыра, а в другой кружку с чем-то дымящимся. Он водрузил еду на стол, едва не задев Муртикса локтем, кот вжался в бумаги, затаив дыхание. Мытарь сел на стул и принялся жевать, хлюпая и чавкая. Крошки летели во все стороны. Муртикс, оказавшийся в опасной близости от его локтя, старался не дышать.

Клавдий ел медленно, с видимым удовольствием, время от времени отхлёбывая из кружки. Потом допил, вытер рот рукавом и потянулся к сапогам.

Муртикс замер.

Мытарь взял левый сапог, не тот, который интересовал кота, и начал его начищать, бормоча себе под нос какую-то песенку. Потом поставил его обратно, взял второй. Тот самый. Муртикс приготовился к прыжку, если Клавдий сунет руку внутрь, всё пропало.

Но Клавдий просто протёр сапог снаружи тряпкой, удовлетворённо хмыкнул и поставил на место. Завтра он наденет их, не заглядывая внутрь. Это было очевидно. Муртикс мысленно выдохнул.

Клавдий встал, потушил свечу на столе и, зевая, завалился на кровать. Через минуту из темноты донеслось мерное похрапывание.

Муртикс подождал ещё минуту, для верности. Потом бесшумно спрыгнул со стола, стараясь не задеть бумаги, и на мягких лапах прокрался к двери. Выскользнул в коридор. Дверь прикрыл за собой так же бесшумно, как и открыл.

Теперь нужно было выбираться. Кот двинулся обратно по коридору, вверх по лестнице, мимо гобеленов с охотничьими сценами, мимо гостиной, мимо спальни баронессы. Он уже предвкушал, как выберется через гардеробную и то самое окно, которым проник в замок, как вдруг...

— А это что за зверь?!

Голос раздался откуда-то снизу. Муртикс опустил глаза.

Перед ним стояла собака.

Это была не просто собака. Это было белое, пушистое, кудрявое недоразумение на коротких ножках, с выпученными глазами и бантиком на голове. Болонка. Причём явно перекормленная и с чудовищным самомнением. Она смотрела на Муртикса с выражением крайнего возмущения на плоской морде.

— Ты кто такой?! — тявкнула болонка. — Ты что тут делаешь?! Это покои моей хозяйки! Ты как посмел сюда пробраться, грязный дворовой разбойник?!

Муртикс вздохнул. Похоже, амулет отвода глаз не работал на собак. Или эта конкретная псина была достаточно глупа, чтобы его игнорировать.

— Я не разбойник, — спокойно ответил он, лихорадочно соображая. — Я... э-э-э... инспектор. Из столицы. Инспектор по качеству... э-э-э... гобеленов. Проверяю, хорошо ли вытканы охотничьи сцены.

— Врёшь! — взвизгнула болонка. — У тебя вид бандита! Шерсть взлохмачена, усы всклокочены, и от тебя пахнет крысами и какой-то травой! Ты вор! Ты пришёл украсть туфли моей хозяйки! Или её бриллианты! Я тебя сейчас покусаю!

С этими словами болонка кинулась в атаку. Муртикс, не ожидавший такой прыти от пушистого шарика на коротких ножках, едва успел отпрыгнуть в сторону. Болонка пролетела мимо, врезалась в стену, но тут же вскочила и снова бросилась на кота.

— Да стой ты! — зашипел Муртикс, уворачиваясь. — Я же говорю, я инспектор! У меня документы! В смысле, были бы, если бы котам их выдавали!

— Я тебе покажу инспектора! — тявкала болонка, щёлкая зубами в опасной близости от его хвоста. — Я тебе покажу гобелены! Я тебя сейчас разорву на клочки и скормлю крысам!

— Крысы меня не едят, мы с ними в деловых отношениях! — огрызнулся Муртикс, запрыгивая на подоконник. — И вообще, тебе не кажется, что ты слишком агрессивна для собаки с бантиком? Где твоя женственность? Где твои манеры? Что скажут в столичном обществе болонок?

Болонка на мгновение замерла, сбитая с толку риторическим вопросом, но тут же снова зашлась лаем. Её глаза горели праведным гневом, бантик съехал на ухо, а шерсть встала дыбом. Вид у неё был совершенно безумный.

— Спускайся! Дерись, как зверь! Трус! Разбойник! Некомпетентный инспектор!

Муртикс понял, что переговоры зашли в тупик. На шум в любой момент могли сбежаться слуги. Нужно было срочно что-то делать.

— Ладно, — сказал он болонке. — Раз ты предпочитаешь грубую силу дипломатии...

Он подождал, пока болонка в очередной раз подпрыгнет, пытаясь достать его, и одним точным, отработанным движением лапы сбил бантик с её головы. Болонка замерла на мгновение, уставившись на упавший бантик с таким ужасом, будто потеряла не аксессуар, а минимум половину достоинства. Этого мгновения Муртиксу хватило.

Он спрыгнул с подоконника, перескочил через остолбеневшую болонку и метнулся в конец коридора, к спасительной гардеробной. За спиной раздался возмущённый визг, переходящий в ультразвук:

— МОЙ БАНТИК! ТЫ ИСПОРТИЛ МОЙ БАНТИК! Я ЖАЛОВАТЬСЯ БУДУ! В СТОЛИЦУ НАПИШУ! ТЫ У МЕНЯ ПОПЛЯШЕШЬ, КОШАЧИЙ БАНДИТ!!!

Но Муртикс уже не слушал. Он ворвался в гардеробную, одним прыжком преодолел ворох кружев и юбок, и выпрыгнул в окно.

Приземление было жёстким, но кот есть кот, он приземлился на все четыре лапы. Правда, при этом угодил в здоровенную лужу, и его окатило грязной водой с головы до хвоста. Но это было уже не важно. Он был на