Это был самый страшный, самый коварный удар. Он предлагал ему бессмертие не для себя. Для неё.

— Я не хочу такой вечности! — выкрикнула Лара. — Я хочу прожить с тобой свою, человеческую жизнь! Год. Десять. Пятьдесят. Сколько нам отпущено. Но прожить по-настоящему! Любить, смеяться, плакать! Чувствовать! А не быть двумя холодными статуями в пустом, стерильном мире!

Она встала на цыпочки и поцеловала его. Отчаянно, яростно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, весь свой страх, всю свою волю к жизни. Она целовала человека, а не бога, пытаясь своим теплом, своим вкусом, своим запахом вырвать его из лап ледяного, бездушного совершенства.

На мгновение он замер, не отвечая. А потом его руки обняли её, прижали к себе, и он ответил на её поцелуй с такой же отчаянной силой. Он целовал её так, словно это был его единственный якорь в бушующем океане, единственный глоток воздуха.

Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, он смотрел на неё уже своими глазами. Человеческими. Полными боли, любви и принятого решения.

— Прости, — прошептал он. — Прости меня.

Зов не прекратился. Но он стал тише, отступил на задний план, превратившись в злобное, разочарованное шипение.

— Он не отстанет, — сказал Тьягу. — Он будет пытаться снова и снова. Искушать. Давить на самые больные точки. Мы не можем просто сидеть и ждать.

— Значит, мы должны лишить его голоса, — сказала Лара, и в её голове начал складываться новый, безумный план. — В книге Гильдии сказано, что его нельзя уничтожить физически. Но что, если его можно… ослепить? Оглушить?

Она посмотрела на три артефакта, которые они оставили в кабинете. Астролябия, сапфир, нотная рукопись.

— Мы использовали их, чтобы исцелить эхо дома, — сказала она, думая вслух. — Мы использовали их свет, чтобы изгнать тень из Катарины. Но что, если их можно использовать по-другому? Не как инструменты созидания, а как оружие? Что, если направить их силу не на исцеление, а прямо на камень?

Тьягу смотрел на неё, и его глаза загорелись. Это была отчаянная, дикая идея. Но она была лучше, чем ритуал самоубийства.

— Устроить ему короткое замыкание, — понял он. — Перегрузить его силой, настолько чистой и противоположной его природе, чтобы он… заткнулся. На время. Дав нам возможность найти способ его уничтожить.

Глава 44. Короткое замыкание для тьмы

Идея, безумная и отчаянная, родившаяся в пыли разгромленной библиотеки, обрела плоть и кровь. Это был не план окончательной победы, а скорее диверсия, рискованная попытка выиграть время. «Короткое замыкание для тьмы», — как назвал это Тьягу. Идея заключалась в том, чтобы направить концентрированную энергию трёх священных артефактов не на исцеление дома, а непосредственно на «Вороний Камень», запертый в сейфе. Перегрузить его светом, любовью и знанием до такой степени, чтобы его тёмное сознание, его «голос», на время замолчало.

Они вернулись в кабинет. Гул, исходящий от сейфа, стал тише после неудачной попытки соблазнить Тьягу, но в нём теперь слышались злобные, мстительные нотки. Хищник был разочарован, но не побеждён.

— Нам нужно вытащить его оттуда, — сказала Лара, глядя на массивную дверь сейфа. — Мы не можем воздействовать на него через слой стали.

— Открыть сейф — значит выпустить его. Частично, — возразил Тьягу. — Он сможет влиять на комнату. На нас.

— Он и так на тебя влияет, — твёрдо ответила она. — Лучше встретить врага лицом к лицу, чем позволять ему шептать тебе в спину.

Он согласился. План был опасен, но бездействие было ещё опаснее.

Они начали готовиться. Кабинет Тьягу превратился в алхимическую лабораторию. Они принесли сюда всё, что могло понадобиться. Три артефакта заняли центральное место на огромном письменном столе. Бронзовая астролябия, сияющий сапфир и пожелтевшая нотная рукопись. Лара принесла из своей мастерской мощные лампы с направленным светом. Тьягу достал из глубин дома несколько больших зеркал из серебра, которые, по его словам, его предки использовали в каких-то ритуалах очищения.

— Согласно хроникам Гильдии, чистое серебро отражает и усиливает эманации света, — пояснил он. — Мы создадим своего рода фокусирующую линзу.

Они расставили зеркала вокруг стола, направляя их на то место, где должен был лежать камень. Лампы были нужны, чтобы «активировать» астролябию — на этот раз у них не было времени ждать заката.

— Как мы совместим всё это? — спросила Лара, когда приготовления были закончены. — В прошлый раз у нас было три комнаты, три человека. Теперь нас двое. И всё должно произойти здесь.

— Я буду «Мелодией» и «Слезой», — сказал Тьягу. — Я прикоснусь к сапфиру и одновременно попытаюсь заставить вибрировать воздух в комнате, воспроизводя гимн. Это заберёт почти все мои силы. Ты, как и прежде, будешь «Словом». Ты должна будешь активировать астролябию.

Он посмотрел ей в глаза.

— Лара, когда я открою сейф, он ударит. В первую очередь, по мне. Он попытается снова пробиться в моё сознание. Ты должна будешь действовать быстро. Как только я дам знак.

Она кивнула. Её сердце колотилось, но руки были твёрдыми.

Момент настал. Тьягу глубоко вздохнул, подошёл к сейфу и, произнеся что-то на древнем, гортанном языке, повернул массивную рукоятку. Дверь со скрипом отворилась.

Из тёмной глубины сейфа на них дохнуло не просто холодом. Это была абсолютная, поглощающая свет пустота. Чёрный камень лежал на полке, и теперь он не просто гудел. Он пульсировал. Тёмные, маслянистые волны расходились от него, искажая воздух. Кабинет погрузился в полумрак, словно камень высасывал свет из комнаты.

Тьягу, используя щипцы, осторожно извлёк камень и положил его в центр стола, в фокус зеркал.

И атака началась.

Камень не стал искушать. Он ударил грубой, животной яростью. Лара почувствовала, как её окутывает волна ледяного отчаяния. В голове замелькали её собственные страхи: страх одиночества, страх неудачи, страх смерти. Она увидела себя старой, забытой всеми, умирающей в пустой комнате.

— Нет! — крикнула она, затрясши головой. Она вцепилась в край стола, заставляя себя смотреть на Тьягу.

Ему было хуже. Он стоял, покачиваясь, его лицо стало пепельным. Она видела, как он борется. Его губы были сжаты в тонкую линию, а на лбу выступил пот. Камень бил по его самому больному месту — по обретённой им человечности. Он показывал ему Лару, умирающую у него на руках. Снова и снова.

— Тьягу! —