спины, в бока опешившим немцам, которые не ждали удара отсюда, с пары десятков метров. Полетели гранаты. Заслон, тонкий, не готовый, разорвало в клочья в считанные секунды — убитые, раненые, мечущиеся, и в их рядах образовалась дыра.

— Вперёд!!! Бегом!!! — заорал я. — За мной!!

И мы рванули в брешь, неприцельно паля по сторонам и заставляя немцев залечь. Дальше был сплошной ад, спрессованный в минуты бега. Мы неслись через проломленный заслон, через тела, вниз по склону, в спасительный лес, а позади опомнившиеся немцы открыли огонь нам в спину. Пули свистели, взбивали землю, щёлкали по стволам. Сзади и сбоку рвались мины — немцы наводили миномёты на убегающих. Над головой ревел самолёт, заходя на нас, бил из пулемётов, я орал «рассыпаться, не кучей», и мы рассыпались, и неслись, петляя, вниз, прочь.

Огрызались на бегу — оборачивались, давали очереди и одиночные, тратили остатки гранат и бежали, бежали, бежали. Гурьев на бегу разворачивался с пулемётом от бедра, поливал назад короткими, трясясь от отдач. Лев — я видел — швырнул гранату назад, через плечо, не глядя, и она грохнула удачно, в самую гущу насевших немцев, выкосив передних, осадив погоню на драгоценные секунды.

Калюжный впереди меня споткнулся, я подхватил, не дал упасть, и мы разбежались метра на полтора, чтобы не быть большой и вкусной мишенью. Лес приближался — тёмная спасительная стена, где самолёт нас не увидит, где можно затеряться.

Хасанов влетел в лес чуть ли не ласточкой, следом — Федька, громко врезавшись котелком на поясе в дерево. Дальше — Калюжный, за ним, почти сразу, я. Скачком метнувшись за дерево, я обернулся — Колька летел вперед с округлившимися от страха и адреналина глазами, за ним, тяжело, с пулеметом, Гурьев. В соседний куст от меня шумно влетел хрен его знает откуда взявшийся Лев, я перевел взгляд левее — там бежал Степан.

Рана подзажила, но изнурительный прорыв дорого обошелся — Степан бежал медленнее остальных. Не критично, метров на восемь отстал. Давай, всего десяток шагов…

Очередь пришла справа-сзади, прошив грудь насквозь. Степан по инерции сделал еще шаг, ноги подломились, и он упал. В эту секунду под деревья влетел Гурьев. Обернувшись, он поднял пулемет, страшно закричал и одной оказавшейся короткой очередью сжег остатки ленты.

— Бросай! Бегом! — скомандовал я.

Гурьев побежал и оспорил первую часть:

— Жалко, командир!

— У пчелки! — отозвался я.

Пулемет с треском приземлился в кустах в паре метров, а мы бежали дальше — долго, переходя на медленный шаг, но не останавливаясь до конца еще несколько изнурительных часов.

Мы повалились в густом распадке, в зарослях, хватая ртом воздух и не в силах шевельнуть даже пальцем. Тело гудело, болело, стонало и просило перестать уже воевать там, где воевать нормальный человек не должен.

— Степан! — вдруг окликнул, заворочавшись, Федька. — Степа, ты где⁈

— Не кричи, нету его, — ответил я. — У леса остался.

Помолчали. Степан был из нас самый незаметный — прибился в последний день в Севастополе, тихий, почти безмолвный, ни друга близкого не завёл, ни врага. А вот не стало его — и будто дыра.

— Тихий был мужик, — сказал Гурьев. — Незлой. Сватов вон вспоминал, смешно рассказывал.

— Царствие небесное, — перекрестился Калюжный.

— Земля пухом.

Помолчали еще.

— Живы, мужики, — тихо заметил Колька.

Живы.

— Живы! — поддержал Калюжный.

— Живы! — лязгнул котелком Федька.

— Будем жить! — поднял к ветвям кулак Лев.

— Будем! — вторил Гурьев.

— Вылечили антисемита! — хохотнул я.

Грохнули.

— А кто это? — настороженно спросил Гурьев.

Грохнули сильнее.

— Хер с вами, — буркнул Гурьев.

Отлежавшись, отдышавшись, мы поднялись и побрели дальше — тихо, осторожно, не зная толком куда, лишь бы подальше от облавы.

Глава 21

После облавы мы шли двое суток, не разбирая дороги, но держа направление — на восход, всё дальше от вставшего на уши района, в незнакомые горы. Шли тяжело, на остатках сил. Облава вымотала нас вконец — не столько боем, сколько бесконечным бегом, петлянием и страхом, который выжимает из человека больше, чем самая злая рубка. Раны ныли, ноги были сбиты в кровь, а пронесенная через облаву на себе еда не радовала, потому что жевать приходилось на ходу.

К исходу вторых суток погоня отстала окончательно. Немец прочесал свои квадраты, не нашёл нас, оценил траекторию нашего прорыва и решил отпустить с миром — отпустить, чтобы поймать когда-нибудь потом.

Мы вышли из-под удара. Легче стало, но только в немецком вопросе — мы теперь оказались невесть где, в глухих, незнакомых горах, без сил, цели и даже не представляя, в какую сторону податься. Зима в Крыму теплая, но не настолько, чтобы не переживать из-за относительно скорого ее прихода.

Стоял пасмурный осенний день — небо затянуло низкими серыми тучами, моросило, и горы тонули в сырой мгле. Лес стоял мокрый, тёмный, с него капало, под ногами чавкала прелая листва. Холодало — чувствовалось, что лето кончилось окончательно. Мы брели через этот мокрый сумрачный лес, понурые, молчаливые, и я уже подумывал, не встать ли на ночёвку прямо тут, в первой попавшейся балке, потому что сил и смысла идти дальше почти не осталось.

— Стоять! Оружие на землю! Руки за голову!

Голос раздался из-за деревьев, негромкий, но твёрдый, и в ту же секунду я понял, что мы окружены. Их было не видно — грамотно сидели, в маскировке, — но я чувствовал стволы, наведённые на нас с нескольких сторон. Засаду они поставили умело, и мы, измотанные, отупевшие от усталости, влезли в неё, не заметив. Будь это немцы — лежали бы уже мёртвые.

«Хенде хох!» нет, но на оккупированных территориях русская речь бывает страшнее немецкой. Всей своей маловерующей душой взмолившись, чтобы это оказались партизаны, я принялся тянуть время до выяснения:

— Красноармейцы?

— Вопросы мы задаем, — ответил невидимка. — Кто? Откуда? Оружие на землю!

— Свои у своих оружие не отбирают, — заметил я. — Мы из Севастополя. Сводная группа, остатки Чапаевской дивизии.

— Чапаевская вся легла, — не поверил тот.

— Вся — да не вся, — объяснил я. — Мы катакомбами просочились, с тех пор в горах.

— Оружие клади, Чапаевская, я не шучу!

— Нет, — спокойно ответил я. — Оружие ни тебе, ни другим не сдадим. Кровью добыто, и