этот мирок становился все более и более профессиональным, и многие неприкаянные души, уставшие от блужданий по тому свету, приходили сюда облокотиться о стойку. Исторические персонажи и забытые мертвецы принялись стучать в пол, писать спиритические поэмы руками невинных душ в состоянии каталепсии[145]. Один журнал даже опубликовал про них статью. Все виды прорицателей назначали свидание в Клубе, но, внимание: ни ведьм, ни черных месс тут не привечают. Добро пожаловать, добрые предсказатели, мадам Ирма с пышной завивкой, магнетизеры[146], колдуны-целители, костоправы, гипнотизеры, сидящие на барных табуретах напротив последних пифий неоклассицизма. Никаких отравителей или колдунов, насылающих порчу, – так было указано в вывешенной над кофемашиной «Хартии хорошего поведения», которую составила Пенелопа.

Клуб открыт уже больше года. Действие переместилось в заднюю комнату, и сменяющие друг друга медиумы отдают небольшую дань месье Ришару. Мать Вандрия сказала: «Знаешь, когда вы с Пенелопой рассказывали мне о Клубе, я воображала худшее. Лучше уж пусть будет это, я читала разворот в газете „Ле Паризьен“, – похоже, вы полностью затмили все эти философские кафе и народные университеты. Я горжусь вами и непременно загляну!»

Чего, разумеется, следовало избежать любой ценой.

* * *

В этот вечер Вандрий устроился в задней комнате в одиночестве. Гадалки шуршали картами в большом зале, все толпились вокруг. Мария-Антуанетта давала интервью с помощью белых и черных камешков, по-африкански. Вандрий старался бывать в Клубе как можно чаще. Он здесь хозяин. Но сегодня ему трудно было отрешиться от Гобелена.

Он снял со стены в своей спальне бумажную гармошку, на которой было представлено все произведение целиком, сунул ее в карман пиджака и, направляясь пешком от площади Вогезов к каналу, думал только о битве при Гастингсе.

Он сделал крюк, зашел на площадь Бастилии – купить газету в открытом допоздна киоске.

И остановился как вкопанный.

Перед ним освещенная Июльская колонна, этот бронзовый монумент, который Виктор Гюго сравнивал с печной трубой. На вершине сияла золотая статуя: Гений Свободы. Казалось, она обращается прямо к нему.

Озарение. Он никогда не замечал, чем отличается Июльская колонна от Вандомской.

Колонна Гения Бастилии торжествует без украшений и персонажей, а вокруг наполеоновской колонны, которую будто обмотали длинной лентой, битвы поднимаются до самой вершины.

Он мчится в Клуб. Просит Ришара принести клей, ножницы, пылесос. В ящике стойки находит даже рулон скотча – ему все удается сегодня. Нужно аккуратно обрезать белые поля буклета-гармошки. Он это старательно проделывает. Затем нужно его скатать, превратить гармошку в спираль…

Жаль, что он не подумал об этом раньше. Вот что значит пристраститься к ручному труду!

Вандрий обращает внимание на вышитые бордюры, подчеркнутые довольно широкими диагональными полосами, шевроны, характерные для нормандской архитектуры. Что это – метки, предусмотренные для монтажа? Маленькие кольца, пришитые через равные промежутки, позволяли подвешивать Гобелен – об этом писали все историки, но они предполагали, что он был развернут в одну линию, по прямой, в большом зале дворца, тронном зале, или, как бывало в конце Средневековья, в соборе. Об этом говорится в книгах, которые Вандрий привез из Байё.

Гобелен медленно наматывается вокруг трубы пылесоса. Вандрий понимает, почему первая сцена, Эдуард Исповедник на троне в своем дворце, так явно заштопана и отреставрирована. Без сомнения, в Средние века потребовалось переделать прямой угол, добавить вертикальное украшение: оригинальная вышивка должна была сужаться под острым углом. В начале Полотну Завоевания недоставало длинного треугольника, которым, видимо, пришлось пожертвовать, когда отказались от первоначальной формы размещения Гобелена. Вандрий наматывает бумажную ленту, как льняное полотно.

Нужно срочно предупредить Пенни. Он соединяет два первых диагональных бордюра почти наугад. То, что он видит, превосходит его ожидания. Диаметр свитка, тоже выбранный произвольно, вероятно, не совсем подходит. Некоторые наклонные полосы на кромке состыковываются, другие – нет. Нужно было бы взять другой пылесос, может быть, тубус для афиш, картонный рулон или карниз для штор. Использовать указания, которые есть на самом Гобелене, – калибр цилиндра должен обязательно быть указан так или иначе. Вандрий восхищен. Лошади и корабли устремились по спирали к вершине. Ослепительный хоровод.

Это он, невежда, ничтожество, регбист-любитель, телехроникер, арбитр элегантности, только что обнаружил то, чего не заметил ни один медиевист, ни один архивист-палеограф, ни один хранитель государственного наследия. Истинное лицо Гобелена из Байё.

Колонна Вильгельма Бастарда.

Противоположность ленты, которую следует читать слева направо.

Триумфальная колонна, читаемая также вертикально.

Часть четвертая. Вторая игра

Лиры вместо шпаг!

Мы поем, как другие бьются.

Виктор Гюго «Ода Вандомской колонне»

Французы – лучшая нация в мире. <…> О, как мы горды тем, что мы французы, когда смотрим на колонну.

Гюстав Флобер «Лексикон прописных истин»

34. Миссия Янкуна

Байё

Понедельник, 8 сентября 1997 года

Пенелопа выдохлась. Первое, на что она смотрит, вернувшись на улицу Метриз, – это ее кровать. Она ставит любимый диск – танго из Буэнос-Айреса, ритмы тридцатых годов. Как только начинается повтор темы, звонит телефон, ему вторят резкие звуки бандонеона. Это доктор Ле Культе, врач из больницы, достойный человек с приятным голосом:

– Мадемуазель Фюльжанс пришла в себя. Она хочет вас видеть. Она может говорить, мыслит очень ясно для человека, который только что вышел из комы. Разумеется, она устала, но состояние вполне приемлемое. Мне кажется, вам стоит приехать. Сможете?

Пенелопа вскакивает и уже на лестнице слышит через дубовую дверь удаляющиеся звуки танго с пластинки, которую она забыла снять. Она приходит в больницу с блокнотом в руке. Ее никто не останавливает, не спрашивает, куда она идет, – это заведение действительно как проходной двор, несмотря на все происшедшее. В палате номер двадцать восемь Соланж одета в халат из настоящей пиренейской шерсти, который, видимо, ей принесли из дома. Вот это стиль – решимость жить во что бы то ни стало.

– Мадемуазель Брёй…

– Называйте меня Пенелопа.

– Должна сказать вам правду. Меня хотели убить. И я не знаю кто. Я не успела рассмотреть, кто на меня напал. Я шла через музейный двор, одна. Я ничего не поняла. Только боль, потом пустота. Наверное, он прятался где-то за каменной оградой. Выстрела я не слышала, я закричала, сразу же прибежали люди – так говорят. Никто не видел, как скрылся мой… как сказать правильно… убийца? Я хотела воспользоваться преимущественным правом и купить на аукционе фрагменты вышивки, – похоже, именно те, которых недостает нам в Байё. Я поняла это с первого взгляда, по фотографии. Я так хорошо знаю мой Гобелен после стольких лет…