В меня стреляли, чтобы помешать мне пойти в «Друо», а из палаты у меня украли снимки, переданные мне аукционным домом «Верноше – Дюбуа – Буйи». Но вы это и так знаете, бедная девочка…

Пенелопа предпочитает не рассказывать директрисе про эпизод в «Друо». В ее состоянии лучше подольше не знать, что ее заместительница, на которую возлагается столько надежд, просто бестолочь.

– Пенелопа, преступник, который нам угрожает, может снова попытаться заставить меня замолчать. Они также могут нацелиться на вас. Мы храним очень важную тайну. Вдвоем мы будем сильнее. Я расскажу вам, что мне известно, и хочу попросить вас вести это дело вместо меня. У нас не было времени познакомиться поближе, но я бы предпочла действовать так, словно мы с вами давние друзья.

– Разумеется.

– Я попросила, чтобы вас назначили на этот пост, как только увидела список тем диссертаций молодых хранителей, которые участвовали в конкурсе. Мне нужен был специалист по восточным тканям. Скоро я смогу сообщить мировому ученому сообществу сенсационную новость: выставленный у нас Гобелен – не тот, который описал дон Монфокон в своих «Памятниках французской монархии», и не тот, сцены из которого интендант Николя-Жозеф Фуко заказал изобразить в виде гравюр во времена Старого режима. Настоящий Гобелен, вероятно, погиб во время Революции. Я нашла доказательство: письмо Денона мэру Байё, хранящееся в Кане, в архиве Кальвадоса. Директор Лувра, мой старый, знаете ли, друг, попросил меня посмотреть, нет ли каких-нибудь материалов об этом великом человеке. Удручающее послание, я вам покажу. В нем говорится об экспедиции в Египет, предпринятой в период Консулата, чтобы заказать в коптском монастыре в предместье Каира вышивку по льняному полотну. Увы, боюсь, что именно ее-то мы и демонстрируем нашим посетителям.

– Гобелен реставрирован. Некоторые куски ткани явно добавлены позже, но считать весь ансамбль подделкой…

– Гипотеза отнюдь не абсурдна. Я первая была ошеломлена. Я посвятила Гобелену всю свою жизнь. Мы апокриф, бедная моя Пенелопа…

– Но кому выгодно, чтобы это не стало достоянием гласности? Настолько, чтобы в вас стреляли… Туристическому агентству?

– Как вы знаете, Гобелен привлекает не только историков. Научные споры, которые известны по книгам и материалам конференций, безобидны. Они в основном касаются места изготовления Гобелена – Нормандия, юг Англии… Бесконечно обсуждается, какова основная идея этой истории: нормандская песнь славы или более или менее зашифрованное проанглийское послание, которое следует читать между строк? Заказ Вильгельма или Одона? А может быть, графа Эсташа Булонского?

– Вы полагаете, что наряду с этой полемикой эрудитов вокруг Гобелена ведутся другие игры? – спрашивает Пенелопа, опасаясь, что Соланж будет бесконечно ходить вокруг да около того, о чем старается умолчать.

– Все выяснилось во время последней войны.

Пенелопа сидит на пластиковом стуле для посетителей. Она ничего не скажет о своей вылазке в Варанвиль, об увиденных там нескольких метрах полотна, вышитого примерно в 1803 году. Она не станет упоминать о большом рисунке, который Вандрий видел у Марка в ампирной раме. Директриса считает, что должна сделать признание, и Пенелопа слушает. Сперва рассеянно, потом сосредоточенно.

Рассказ Соланж заслуживает того, чтобы забыть, что именно она произносит эти слова. Через пять минут Пенни понимает, что должна записать все это и показать Вандрию. Это будет заключением его книги о Виндзорах. Отличный подарок. И она вынимает блокнот.

Во время Второй мировой войны Гобелен из Байё превратился в объект серьезных притязаний. Одно подразделение СС, «Аненербе»[147], заинтересовалось им с научной точки зрения. Эта полубредовая организация пыталась восстановить «наследие предков», то есть найти археологические, физические, медицинские следы присутствия германской расы в мире. «Аненербе» проводила археологические раскопки в Мексике, как будто там можно было найти арийцев; их жуткие «ученые» делали замеры черепов трупов в концентрационных лагерях… С этой точки зрения Гобелен из Байё заключал в себе квинтэссенцию германского духа: норманны, приплывшие на своих кораблях с севера, властвовали над территориями, простирающимися до самой Сицилии.

Во время оккупации Гобелен сначала поместили в скромный и ничем не примечательный особняк в Монсо-ан-Бессен, а потом перевезли в аббатство премонстрантов[148] в десяти километрах оттуда, в Мондэ, где он попал в руки методичного монаха, доктора Герберта Янкуна (Пенелопа записывает имена для романа Вандрия). Он провел научную экспертизу, которая мало что показала, но оставила след в архивах, такие маленькие тетрадочки.

В 1990 году, после смерти скрупулезного Янкуна, ставшего после денацификации респектабельным профессором Гёттингенского университета, его сын все передал в дар Байё. Соланж начала разбирать эту груду записей, зарисовок, анализов ткани и иконографии. Например, по мнению Янкуна, папское знамя, которым размахивает Вильгельм Завоеватель, – это первый военный флаг, на котором изображен ритуальный крест германского народа, и тому подобная чушь. Целые страницы, испещренные маниакальным почерком, описывают мелкие детали, заснятые на черно-белую и цветную пленку. Он отбирает образцы, экспериментирует с окраской шерсти, и все готово для изготовления копии тканого «памятника» или для его дополнения… Часто записи Янкуна представляют собой полную белиберду, бред, не лишенный некоторого интереса для истории немецкой науки при Рейхе.

После доклада Янкуна перед верхушкой нацистского рейха и встречи с Гиммлером высшие чины СС захотели увидеть вышивку, выполняя таинственный приказ, возможно исходивший от самого фюрера.

Гобелен был спрятан в надежном убежище в замке Сурш, в Сарте[149], принадлежащем герцогу де Кару, куда вместе с хранителями были отправлены многочисленные шедевры из национальных музеев. Организация поручила одному художнику по фамилии Йешке, выбранному Немецким институтом истории искусства в Париже, сделать копию Гобелена. Жермен Базен в своих «Мемуарах», которые читала Соланж, рассказал, что этот Йешке, начав работу в Мондэ, жил в Сурше в трактире «Сен-Симфорьен». Он ежедневно приходил в замок, чтобы довести до конца свою работу копииста. С какой целью? Эти немецкие эксперты были устрашающими личностями, но, возможно, не такими уж некомпетентными. Если Гобелен действительно был подделкой, поняли ли они это? Пенелопа тут же выдвигает для себя другое объяснение: если бы Гобелен был поддельным, «специалисты» сразу бы это заметили.

– Я там не бывала, – продолжает Соланж, – но многие коллеги постарше рассказывали мне про эту вылазку. Например, ваша дорогая Кристиана Дерош-Ноблекур, которой вы так восхищаетесь, пережила все эти трагические… и довольно веселые моменты. Замок Сарты – это нечто великолепное! Это искусство настоящей жизни! Мои друзья-хранители, входившие в небольшую группу, которая спасала национальные сокровища, часто ездили туда уже после Освобождения.

* * *

– Я просто вижу это, – отвечает Вандрий, когда Пенелопа пересказала ему разговор. – Вижу почтенных жителей Ле-Мана, обитателей усадеб общества Рийет, Соланж в стране жирного золота. Меня не удивляет, что она призналась тебе, что любит Сарту, знаешь, – я тоже часто езжу туда, в гости