– Ты там был? Видел его?

– Нет, я не видел, – Эгир, опустившись на лавку, с наслаждением вытянул ноги и пошевелил ступнями. – Гребаные ботинки. Когда у сапожника забирал, вроде бы все в порядке было. А сегодня надел – жмут, заразы!

– Ну так обратно отдай, пускай растянут, – Торвальд наконец-то обнаружил куртку – под ворохом выделанных шкур, которые кто-то свалил на ларь. Спихнув в сторону шкурки, он выдернул кожанку и набросил на плечи. – Вот жопа. Совсем из головы вылетело. Сейчас, погоди. Мам! Мама!

Финна появилась в дверях, увидела встрепанного Эгира, Торвальда в куртке – и тут же поджала губы.

– Мам, а можно нам сюда медовых лепешек? Сейчас мы с Эгиром перекусим быстренько и поедем, – Торвальд изобразил самую милую улыбку, на которую был способен. Лицо у Финны смягчилось.

– Конечно. Сейчас скажу служанке, она накроет на стол. Только убери эту грязь, – она небрежно махнула рукой на точильный камень, пемзу и пучок тряпок.

– Уже убрал, – Торвальд быстрым движением спихнул свое барахло на лавку. – Мы ждем лепешки!

– Мы? Ждем лепешки? – Эгир благоразумно дождался, когда Финна вышла, но все равно говорил опасливым шепотом.

– Не спрашивай. Просто ешь.

– Ладно. Как скажешь. От жрачки я никогда не отказываюсь, – в подтверждение своих слов Эгир тут же схватил с блюда золотую, с хрустящей корочкой лепешку, окунул ее в плошку с медом и откусил, пачкая сладким бороду. – Вкусно! – с трудом проговорил он, усердно работая челюстями. – Умеет Финна на стол накрыть!

Финна, снова появившаяся в проходе, удовлетворенно кивнула и покосилась на Торвальда.

– Да. Моя мать – замечательная хозяйка, – энергично подтвердил Торвальд, и Финна, заулыбавшись, отступила во тьму. – Ну так что там с третьим убитым? – тут же отложил лепешку Торвальд. – Говори!

Эгир, с видимым усилием дожевав лепешку, слизнул мед с усов.

– А что рассказывать? Сам я там не был, только рассказ слышал. Идун пошла в лес за белым мхом – мужу хотела собрать, от поноса. Ты же помнишь, где дом Идун?

– Да. На востоке, у склона.

– Точно. У склона. Там как раз их межа проходит. Ну, Идун не дура к чужакам лезть. Мало ли что там у них за мох, с той стороны. Может, порченый. Идун взяла немного западнее, поднялась вверх, глядь – береза сухая стоит, вся мхом поросшая. Под березой кусты, а из-под кустов – ноги! – Эгир, глубоко окунув кусок лепешки в мед, стремительным движением закинул его в рот, ухитрившись не уронить ни капли. – М-м-м!.. Отличный мед. Липовый, да? Люблю липовый.

Законы гостеприимства святы и нерушимы. Нельзя отказывать гостю в питье и пище. Но… но сколько же можно жрать, мать твою!

Торвальд стиснул зубы, усилием воли успокаивая дыхание. И самым любезным голосом задал вопрос:

– Так чьи же под кустом были ноги?

– Что? Ноги? А, ноги… – Эгир зачерпнул ложкой мед, неспешно облизал ее и снова зачерпнул. – Я что, не сказал? Ну, извини тогда. Бьольва ноги. Горло ему перерезали – так же, как и другим двум. Ты как, поедешь посмотреть? Или тут подождешь, а я сам смотаюсь?

– Нет уж. Я сам посмотрю, – Торвальд поднялся, поправляя съехавшие набок ножны. – Доедай. А я выйду, скажу, чтобы коня седлали. Когда закончишь, поедем.

И надо бы за Ивой заскочить.

Мысль возникла сама собой – и почему-то показалась совершенно естественной. Настолько естественной, что Торвальд даже не обратил на нее внимания. Ну надо и надо. Крюк небольшой, времени уйдет совсем ничего.

Осознание догнало около конюшни. Торвальд. Собрался. Тащить. Иву. В лес. Ту самую Иву, которую пытались пристрелить – пусть будут славны в веках руки лучника, из жопы растущие.

И вот теперь Торвальд намерился привезти Иву в лес, где за каждым кустом десяток этих лучников может таиться.

Отличное, мать твою, решение!

Беззвучно выругавшись, Торвальд пнул очень кстати подвернувшийся под ногу камень, проводил его полет взглядом и выругался еще раз.

Нет. Иву в лес брать нельзя. Ни в коем случае.

Да и вообще.

Разговаривать с убитыми Ива не может, никакой полезной волшбы не знает. Так зачем ее в это дело впутывать? Чтобы видеться с ней почаще? Ерунда! Когда охмуряешь девицу, ее нужно к морю на закате водить, в поля цветущие, к ручьям звенящим. А не к покойникам.

– Эй! Есть тут кто? – рявкнул Торвальд, заглянув в конюшню.

Из денника с жеребой кобылой высунулся слуга, подслеповато прищурил глаза.

– А как же! Есть! Чего-то сделать надо?

– Сам как думаешь? – вызверился Торвальд. – Седлай Жемчужного, я уезжаю! Да поживее, хватит копаться!

Удивленно поглядев на Торвальда, слуга вышел из денника, отложил вилы и снял со стены седло.

– Сейчас будет готово, – голос у него сделался ласковый, успокаивающий, и это тоже почему-то раздражало.

Хотя никакой причины для раздражения не было. Слуга не бездельничал, он с кобылой возился, да и распоряжение Торвальда начал выполнять, не мешкая.

Никакой причины для раздражения нет.

Торвальд, нахмурившись, отступил от двери. По двору неспешно бродили куры, что-то выискивая в пожухлой траве. Под крыльцом, положив морду на лапы, дремала собака, время от времени подергивая черным ухом.

И чего, спрашивается, Торвальд взбеленился? На ровном-то месте?

Не надо так.

Гнев правителя всегда должен иметь причину. Очевидную, весомую. Нельзя злиться по пустякам, нельзя срывать досаду на подданных – объяснял отец. Люди должны ясно понимать, в чем заключаются их проступки. И как эти проступки соотносятся с наказанием. Если не карать за ошибки и злоумышления, люди пьянеют от безнаказанности. Если наказывать невиновных, людям нет смысла поступать правильно. И нет смысла хранить верность правителю.

Сначала Торвальд следовал этому правилу просто потому, что таково было слово отца. Потом, сполна осознав смысл урока, сознательно прилагал усилия, воспитывая в подданных не только страх перед силой, но и благодарность. Получалось, правда, не очень. То ли опыта не хватало, то ли природной гибкости мысли. А может, и того и другого. Но Торвальд старался. А сейчас? Какого Хелля он взбесился сейчас?

– Ну все! Я готов! – Эгир вывалился на крыльцо, громко хлопнув дверью, и собака, проснувшись, испуганно залаяла.

– Наконец-то. Я думал, ты там и ночевать останешься, – поморщился Торвальд.

– В обнимку с бочонком меда? А что. Я мог бы, – коротко хохотнул Эгир. – Ты готов? Едем?

– Давно уже готов, – Торвальд, похлопав по шее Жемчужного, легко вскочил в седло. – Там вообще кто-то был? Около трупа, я имею в виду.

– Ну я же сказал. Идун.

– Идун нашла убитого и сразу же побежала к тебе?! – выразительно изогнул бровь Торвальд. –