сменив дорожную одежду на цивильный костюм, вышли прогуляться на Английскую набережную и специально направились в сторону холма Шато, чтобы насладиться пленительными звуками мелодий танго. Стоя у балюстрады набережной, мы любовались парой, в которой дама (а не кавалер, как обычно принято) виртуозно вела своего партнера и по отточенным движениям которой было сразу понятно, что она высокопрофессиональная танцовщица.

Следующий день у нас был свободен, так как конгресс начинался спустя два дня после прилета. Мы специально всегда прилетали на конгрессы за рубежом заранее, чтобы привыкнуть к обстановке и не погружаться сразу, как любила говорить наша покойная знакомая, в «беговню» (понятно, от каких слов она составила свой термин).

И мы решили съездить на кладбище Кокад в пригороде Ниццы. Перечень похороненных здесь русских эмигрантов свидетельствует о невосполнимой гуманитарной потере России.

Мы пробыли на кладбище практически весь день и, вернувшись с него, промерзшие от прохладного ветра и мелкого моросящего дождя, который зарядил в тот день в Ницце, долго согревались в уютном номере отеля бокалами вкусного глинтвейна, закутавшись в шотландские пледы (которые здесь по традиции со дня основания отеля в 1913 году выдают в осенний сезон), так до конца еще и не осознали, что за история произошла с нами на протяжении этих полутора дней.

Мы прилетели в Ниццу 2 сентября, а на кладбище поехали 3 сентября, никак не увязывая дату посещения некрополя с каким-то историческим событием, а оказалось зря…

Побродив среди надгробий с разными русскими именами, мы в конце прогулки подошли к Николаевской часовне и присели на лавочку, с которой открывается прекрасный вид на Ниццу и морскую бухту. Мы сидели и рассуждали о том, как все-таки много русских могил за пределами нашей страны и как много наших сограждан (в большинстве своем выдающихся личностей) нашли свое последнее пристанище и покой вдалеке от своей Родины…

Недалеко от часовни был вход на кладбище, и мы увидели, как в него вошла женщина и, оступившись, сделала такой элегантный взмах рукой, что не узнать в ней вчерашнюю танцовщицу, которая мастерски кружилась в вихрях танго, было невозможно…

Она, поймав наши взгляды, слегка смутилась и подошла к нам:

— Добрый день, господа, можно присесть с вами, что-то устала слегка, поднимаясь в гору. — Она заговорила по-русски, и уже в который раз мы невольно удивились, как за границей быстро распознают людей из России… Ее манера речи и легкий акцент были благородны и приятны.

— Добрый день, мадам! Конечно, почтем за честь! И примите наше восхищение — мы вчера любовались Вашим танго на набережной!

— Да, я заметила вас вчера, очень признательна! Меня зовут Оранэла, я владелица школы танго. Позвольте полюбопытствовать, если это уместно, кто вы, и, как понимаю, вы из России?

— Да, из Москвы и Санкт-Петербурга. Простите, а что означает Ваше необычное имя, мы такого никогда не слышали? Оно как-то связано с Россией?

Девушка улыбнулась:

— Да, конечно, связано, мой прадед по окончании Технологического института в Петербурге служил инженером, а потом вице-директором короткой железнодорожной линии между российской столицей и Ораниенбаумом. Это он меня так назвал в честь своего детища, которым гордился всю жизнь. Он рассказывал мне, что это был амбициозный, даже по нынешним меркам, проект царских времен. Планировалось связать трамвайной линией петербургскую окраину — Нарвскую заставу — и город Ораниенбаум. Возможно, трамваи пустили бы и дальше в Кронштадт, уже были планы строительства дамбы, но помешали Первая мировая война и революция 1917 года. Тогда же, в начале XX века, уже вовсю обсуждались концепции метро в Петербурге, его планировалось проложить по руслам осушенных каналов или на эстакадах, проходящих прямо над центральными улицами. Вот так, прадеда и проекта нет, а я есть…

Теперь улыбнулись мы:

— Интересно! А мы профессора, врачи, прилетели на физиологический конгресс, он завтра открывается в Ницце.

— Так вы — физиологи? — Она задумалась. — И из двух российских столиц. — Помолчала, потом нерешительно протяжно, как бы сомневаясь, стоит ли продолжать, сказала:

— Тогда, думаю, наша встреча не случайна, и именно сегодня. А вы знаете, какой сегодня день?.

Мы переглянулись, нам ничего не приходило в голову, ее вопрос застал нас врасплох.

— Простите, нет, мы ни с чем не можем связать сегодняшнюю дату…

— А я могу, — неожиданно твердо сказала она, — и поэтому я здесь. — Сказала, порывисто вставая: — Пойдемте со мной, я вам покажу то и расскажу о том, что пока, кроме меня, никто об этом кладбище не знает…

Оранэла быстро пошла за угол часовни, мы торопясь проследовали за ней и, догоняя ее, увидели, что она нагнулась и, отодвинув крайнюю плиту на фундаменте часовни, что-то оттуда достала. Оранэла подняла руки вверх, и мы увидели что она держит небольшой камень, в который был замурован бронзовый мужской фаллос с маленькой фигуркой обезьяны, сидящей на его головке.

Оранэла повернула камень обратной стороной, и мы увидели на нем бронзовую монограмму, сплетенную из двух букв — S и V.

— Что это? — Мы были изумлены.

— Что? — переспросила Оранэла. — А этого никто не знает, ни что это, ни когда и откуда это сюда попало, я случайно нашла это два года назад именно в такой же день, 3 сентября, в зарослях дикого винограда, оплетающего часовню.

— А что вообще это за день, 3 сентября? — Мы перебили вопросом ее рассказ.

— Что за день? Обычный для всех день, но особенный для SV, и если это так, то SV — это монограмма Сержа Воронова, а 3 сентября — день его смерти… И тогда это своеобразный кенотаф моему родственнику — великому хирургу и физиологу Сержу Воронову, который прожил свою непростую жизнь, полную триумфа и загадок, и неизвестно где был похоронен. До сих пор ищут его могилу… но пока я нашла только этот камень, который неизвестно кто подбросил сюда, на русское кладбище в Ницце, может быть, в надежде, что его установят здесь как кенотаф и тем самым сохранят память об этом особенном человеке… Пока я его прячу, а вам почему-то решила показать…

Оранэла еще выше подняла камень, солнечный луч, пробившись из дождевых туч, блеснул на монограмме… Оранэла, попросив нас отвернуться, спрятала камень в основание часовни.

Мы втроем вернулись к лавочке, опять присели на нее и молча сидели, пока минут через десять Оранэла не встала и, улыбнувшись нам, быстро не ушла с кладбища. Ошеломленные, мы, наверное, продолжали бы сидеть еще долго, но хлынул сильный дождь, и мы тоже быстро стали спускаться с кладбищенской горы на шоссе, чтобы поймать такси.

Мы молча доехали