1492 год, июнь. Эркель

Не в силах больше оставаться среди замковых стен, Агле выбралась наружу. Но ощущала себя чужой в радостной суматохе замкового двора. Еще бы им не радоваться и не суетиться, поджимая губы, думала он, глядя на мельтешащих воинов. Когда главный оплот княжества Гнатского, Луцие-Сергиево гнездо, безо всяких усилий перезрелой сливой упал им в руки. И в угаре всеобщего счастья можно не думать, что завтра предстоит стремительный марш на Састину, что рыжебородого Либавца, всеобщего любимца кнехтов, сегодня выпороли, а красавца Шенье в этом походе ждет смерть.

"Как и любого из них, и, возможно, уже завтра, — прозвучал сухой скучный голос внутри Агле. — Пора бы понять, что перед тобою ходят будущие мертвецы. Смеются, пьянствуют, орут песни, тискают девок... А Верпея сучит их нитки. И когда звезда станет слишком тяжелой"...

Ведьма взвизгнула: молоденький конюх, черпающий воду из колодца и переливающий в колоду для поения лошадей, вылил ей на сапоги полведра. Уродливые пятна останутся, и когда замша высохнет.

— Дурак! Губошлеп малолетний! — вымещая боль, Агле завопила так, что бедняга аж присел, прикрываясь ведром. — Дурень рыжий!..

Стараясь не расплакаться, она пнула кусок штукатурки, валяющийся в рыжей траве. Уворачиваясь от рук и пьяных улыбок, обогнула выходящую к колодцу глухим торцом хоромину.

Это была конюшня. Сложенные из беленого кирпича стены были почти такими же толстыми, как замковые. Внутри оказалось тихо и темно. И пусто — если не считать лениво выпорхнувших из-под ног голубей. Сквозь узкие окна наверху и прорехи в крыше сеялся тусклый сумеречный свет, позволял разглядеть стропила; костру, висящую в воздухе круглого зала, толстые копы сена вдоль стен. Песчаный пол глушил шаги.

И не только ведьмы.

— Агле! — окликнул ее хриплый голос. Ведьма резко развернулась, загораживаясь ладонями. С пальцем сорвались ленты темноты и стали опутывать и душить нагнавшего ее мальчишку — того самого, что облил сапоги Агле водой.

— Если ты извиниться — то пошел вон! — крикнула ведьма, видя, что бедняга не нападает. Не пробует убить ее или прижать к стене со вполне ясными намерениями. Резко дернула рукой, и дымные путы спали к ногам конюха и развеялись. И тут — словно морок стряхнули с глаз. Рыжий же! Рыжая...

— Агле! Не выдавай меня! Пожалуйста! Ну, хочешь, я на колени встану?!

Майка, обливаясь слезами, и правда попыталась бухнуться перед ведьмой на колени. Было в ее облике... что-то... неправильное. И совсем не сразу до ведьмы дошло: косы! Косы княжна обрезала!

Агле подшагнула к ней, яростно глядя сверху вниз:

— Совсем спятила? Что... что ты тут делаешь?!

— Я воевать пришла! — Майка распрямилась и резко встряхнула стриженной головой. — Тебе можно, а мне нельзя?!

— Дура... — ведьма вцепилась в волосы на висках и закрутила головой. — Тебя же убить могут!

— Ну... и его могут, — засопела долговязая. — Неля Береша. Я с ним хочу быть. До конца. Агле, котичек, зая, не выдавай меня! Ой...

Сквозь гул в ушах разобрала ведьма:

— Ой, я чуть со страху не померла — ведром заслонилась. Счас, думаю, узнает… И за тобой побежала.

Ведьма сузила глаза. Приготовилась схватить Майку за руку.

— К Юргену сейчас пойдем. Он обрадуется.

— Нет! Агле, ты что?! — залепетала Майка, отскакивая. — Он меня здесь запрет! Говорят, что тысячу князь оставляет для обороны Эркеля. Хочешь, чтобы меня заставили окопы копать?

— Чего?

— Ну, укрепления, фортификации! А я знаю? — весьма решительно отступала долговязая. — Нет, Агле, я с Нелем до конца пойду, холопка так холопка, пусть даже и не любит. Моей любви на двоих хватит!

Ведьма подавила в себе желание сплюнуть в сено. В ней уже не было печали, она злилась.

— Кот из дома — мыши в пляс. Ты об отце хоть подумала?

— А он обо мне подумал?! — заорала Майка. — А я им не кукла, чтобы с места на место переставлять!

Отпрыгнула — и резко свалилась на вылезающего из сена барона Береша.

"Так вот куда он пропал! — подумала ведьма некстати. — Он тут дрых..."

Лицо у барона было помятое. Из светлых патл торчали соломинки. Но долговязую он держал крепко. Поймав за шею, прижал к себе спиной, не позволяя трепыхаться. И рот ладонью ей прикрыл. Княжна попыталась Береша укусить. И слегка схлопотала по щеке. Надулась обиженно. И снова пустила слезу.

— Тебе кто косу остричь разрешил, дура?! А ты, — барон грозно посмотрел на Агле. — Это ты ей бежать помогла?..

— Я сама…

— Молчи, — он встряхнул княжну, зубы той клацнули. Но звать на помощь она не стала. — Рассказывай, голуба, как сюда попала. И на помощь не вздумай звать. Пришибу обеих.

— То молчи, то рассказывай, — огрызнулась Майка. — Определись уже!

— Выдеру, — Нель легонько шлепнул ее по бедру ножнами меча. Девица взвизгнула.

— Меж собой разбирайтесь, — Агле повернулась, чтобы уйти. Но барон окликнул:

— Нет уж! Ты, лиса, везде любишь свой нос совать. Так и тут дослушай. Или не любопытно?

И перехватив Майку правой рукой, левой похлопал по сену, предлагая ведьме присесть.

Она вздохнув опустилась напротив, чувствуя, как сено колется через штаны. Как же она устала!..

Майка дернулась еще несколько раз. Нель сурово ее встряхнул.

— Или начинаешь говорить, или идем к Юргену. Думаю, он будет рад увидеть свою "невесту".

Майка зарыдала. Белобрысый Нель раскопал в сене баклажку с вином и заставил долговязую выпить.

Конечно, подумала Агле, если был кнут, то должен быть и пряник. Запах вина бил по ноздрям чужеземной виноградной свежесть. Она невольно облизнулась:

— Рассказывай.

— А чего, — ныла рыжая. — Заперли нас с нянькой в каюте. Оттуда еще проще было сбежать, чем из башни. Тогда все к отплытию готовились, никто по сторонам не смотрел. Доплыла до берега… Потом мужские шмотки раскопала.

Те самые, у пажа краденые, припомнила Агле. А Майка возилась, сопела у барона на коленях, не зная, то ли вырываться и бежать, то ли злиться, то ли расплакаться.

— Ага, — сказал Нель. — А Наталья сему не препятствовала? А мужскую одежду кто тебе приготовил?

— Уж точно не я! — огрызнулась ведьма, заметив, что Береш косится на нее.

— Наталья сама ушла. Прощаться с женихом. — долговязая рукой вытерла распухающий нос. — А мне с тобой