его не бросит... Раз обещалась себе и Рошалю высмотр — все для Юргена сделает. А Катин Яр когда-нибудь потом.

Ведьма с жалостью ссыпала долгеи в кошель и прикопала его прямо на месте вместе с покойницей, кое-как завалив ту камнями и глиной. Люди здесь рыться не станут. А если бродячие собаки до тела доберутся — так деньги им точно не нужны.

Агле сползла к реке, чтобы умыться. Ее вырвало прямо в воду. Долго отмывалась ведьма, радуясь, что не оделась сразу. Одну из юбок Натальи порвала на бинты, вымазала в грязи и крови, порезав руку острой створкой жемчужницы. И замотала лицо так, что видны остались только рот, нос и глаза.

Втиснулась в грязные богатые одежды. Шнуровку на спине завязать не смогла. И прикрыла плащом. И так-то с трудом дышала. Волосы небрежно скрутила и упрятала под капюшон. Туфли вот оказались велики. Агле понапихала в них остатки тряпок. И хватаясь за сорняки, полезла по склону вверх.

Глава 24

1492 год, июль. Састина

На полпути ведьма позволила себе опуститься в траву, прислушаться к гудению шмелей в цветах, вдохнуть аромат, хотя бы еще немного насладиться хрупкой мирной жизнью.

Глядя на облака, раскиданные по небу, она подумала, что не худо было бы взглянуть на Састину сверху. Словно нарочно тянула время… Все дрожало внутри нее — от усталости и страха.

«Душа моя, ты дура или все-таки ведьма? — спросил внутри нее трезвый голос. — Ищи ворону».

Умостившись поудобнее, Агле потянулась разумом в поисках птицы. Уж чего-чего, а ворон в столице хватало. Они были разумны, предприимчивы и умело выбирали посты для наблюдения. А смотреть глазами птиц ведьма уже знала как.

Город походил на разворошенный муравейник. То и дело напуганные птицы вставали на крыло, распахивая черные перья, и разглядеть Агле успела немногое. Но два видения запали в душу и приходили еще и позднее, точно отпечатавшись в глазах. Горожане в белом, собравшиеся у памятника князю Олаву Вакарасу, завязывали на деревьях лиловые и белые ленточки и ставили по убиенным заупокойные свечки. Мягко колебались над глиняными горшочками огоньки.

Улицы подходили к памятнику с трех сторон. По одной из них, Лебяжьей, катилась на горожан волна крыжаков. Гвардейцы печатали шаг, колотя в щиты. Не то мечтали запугать, разделить, заставить бежать стоящую у них на пути толпу. Не то ритмичным звуком подбадривали себя и глушили совесть.

Мужчина в расхристанной рубахе пошел им навстречу. Он шел, распахнув безоружные руки, совсем один. И не боялся.

— Не идите против людей! Не надо!

Бельт ударил его в грудь. Ломая ребра, отбросил на мостовую. Белая рубаха стала траурно красной.

Крыжаки с шага перешли на бег. Хрупнула глина, погребальные свечки покатились в траву.

Толпа взревела. В гвардейцев, замедлив их, а после и отогнав, полетели камни. А вокруг памятника стали возводить укрепления из чего придется. Все, что можно было раскатать, перевернуть, опрокинуть, пошло в дело…

Отряд преторской гвардии выметнулся из Твержи и конной лавой пошел по площади, снося все на пути. Люди разбегались перед ним. Кто не успел — падали, обливаясь кровью. Декстриеры топтали упавших.

Последнее, что зацепило Агле перед выходом из видения: цветочница, сидевшая на ступеньках Архикафедрального собора рядом с мертвецом. До нее никому не было дела. Девушка словно окаменела от страха или горя. Незабудки в ее корзине были забрызганы кровью.

Тряся головой и по-старушечьи ковыляя, ведьма добрела до искомой двери. Круглый шарик бельта через глазок уперся ей точно в переносицу.

— Кто такая?! — настороженно спросил монах-охранник по ту сторону двери.

Ощущать собственную незащищенную спину тоже было неприятно. Сзади ведьму прикрывали и кирпичная опора моста, и довольно густая зелень, и все равно Агле чувствовала себя яблоком, в которое могут выстрелить с любой стороны.

— Дурак! Ты что, не помнишь меня?! — провизжала она, толканув стражника всей доступной ей властью. Ноги подогнулись, Агле сползла под дверь. А та внезапно открылась.

— Арья Наталья, прощения просим. Не признал...

Монах взгромоздил ее на плечо и понес. Двором и знакомой лестницей — туда, где она уже была однажды. В кабинет претора. И усадил у печки. Луций Сергий подошел и зыркнул сверху, кажется, не понимая, что с гостьей делать. Но подмены не заподозрил, Гнату было не до любовницы.

Вбегали и выбегали гонцы. Двери хлопали. По келье метался сквозняк. Агле подобрала под себя ноги, скорчилась, упираясь лбом в колени. Внимательно слушая и запоминая все сказанное здесь.

— За каждую каплю твоей крови буду распинать хамов медленно, — Агле уже забыла, какой у него басовитый голос. Она вскинулась и спрятала дрожащие руки за спину.

— Это все притолока... А потом я упала. В овраге ободралась, — хрипло отозвалась она, не представляя, какой у Натальи голос. И не разопнут ли вот-вот саму Агле за самозванство. Хоть Гражины рядом не было!

— Все равно. Они же к тебе ломились? А я был слишком занят, прости.

От Гната воняло луком и несвежим бельем. И выглядел всесильный претор не лучшим образом — чернота и мешки под глазами, резкие морщины, колючая седая щетина… на лице Луция Сергия точно лежала печать смерти.

За те дни, что Агле его не видела, претор словно постарел на двадцать лет. Стал одутловатым, обрюзгшим, неопрятным. И еще более мерзким.

Ведьма, как улитка в раковину, спряталась за руками.

— Прости, девочка моя. Тебе, конечно, лучше бы уехать.

Луций приподнял указательным пальцем раздвоенный кончик носа:

— Но центурию я тебе в сопровождение выделить не могу, заняты все. А децима передерется между собой, решая, кто первый начнет тебя лапать.

— Они уступят десятнику, — Агле выдавила смешок.

Неужели все действительно так замечательно, подумала она. Неужели авторитет Гната кончается за воротами Твержи? А бургомистр? Голова кружилась от усталости, голода, потраченных сил. На новый высмотр глазами ворон ведьмы бы не хватило. Да и в ратушу умную птицу не загонишь дальше подоконника...

— Сильно болит?

— А?.. — ведьма плотней завернулась в плащ. — Нет, терпимо. Я с тобой останусь.

Качнув смарагдовыми серьгами, опустила голову, пряча глаза за ресницами. Она знала, что не задумается убить претора, если это будет необходимо. Но его смерть едва ли решит исход войны. Разве слегка перевесит чашу в пользу мятежников.

Но от вида и вони Гната тянуло вырвать. И Агле заставила проступить другой образ. Мягкий глубокий голос, от которого подгибались