школы в Иране на замке. Их попробовали открыть 23 декабря после трехмесячной забастовки преподавателей, но уже на следующий день занятия были сорваны массовыми демонстрациями с участием не только учителей, но и школьников. Только в одном Тегеране после расправ с демонстрантами газеты насчитали 24 убитых и 17 раненых. Статистика была явно завышенной, журналисты в редакциях были солидарны с протестующими и бросали вызов официальной точке зрения, но, во-первых, убитые и раненые поступали в больницы на самом деле, а во-вторых, эти публикации здорово разжигали настроения толпы, подпитывая очередные уличные шествия и митинги.

Автобус шел непривычно долго: я не был в Тегеране больше шести лет, и летное поле за этот срок успело вырасти. Гигантскими пустыми залами встретило и незнакомое новое здание Мехрабадского международного аэропорта. Меня никто не ждал на выходе. Как выяснилось потом, встречающий перепутал время прилета.

Начав беспокоиться — скоро должен был начаться комендантский час — я одолжил в справочном бюро монетку и позвонил из автомата в посольство. Не прошло и сорока минут, как подъехал мой «коллега», и мы отправились в корпункт, который стал для меня и квартирой, и офисом.

Еще из самолета, заходившего на посадку, я нетерпеливо вглядывался в разноцветное переплетение уличных огней и вереницы машин на вечерних улицах и не мог понять, чем же отличается этот охваченный народными волнениями город от прежнего, так хорошо знакомого мне Тегерана. Ничто вроде бы не говорило о близком комендантском часе, демонстрациях, стрельбе. Не напоминали о революции освещенные улицы, на которых то и дело застревал в пробках наш автомобиль. Сюрпризы новый Тегеран приберег на завтра, решил я, но ошибся. Как только мы сели за ужин, погас свет.

Оказалось, что электроснабжение каждый вечер отключали забастовщики — как раз во время трансляции последних новостей по радио и телевидению, чтобы бойкотировать фальсифицированную информацию властей. Уже давно военные пытались найти организаторов бойкота и место, где они устраивали разрыв электросетей, но безуспешно. Популярным товаром в городе стали фонари на батарейках и керосиновые лампы.

К концу декабря забастовки приняли общенациональный характер. Население испытывало нехватку многих товаров. Нефть с промыслов поступала на переработку тонкой струйкой, и бензин тоже стал дефицитом. Если перекрестки главных улиц еще контролировались воинскими патрулями, то сами улицы были в полном распоряжении бунтующей молодежи.

Прихватив с собой коробок спичек и несколько свечей, я пошел устраиваться на ночлег. С винегретом в голове из воспоминаний, первых впечатлений, планов, персидских и арабских фраз я наконец уснул.

26 декабря 1978 года

Настоящие впечатления начались утром, когда напарник повез меня в посольство представляться. Не успели мы выехать из своего переулка с красивым названием Дарья-йе Нур («Море света»), как машина попала в затор. Движению мешали группы парней, которые весело и как-то по-деловому набрасывали на проезжую часть строительный мусор и подсовывали под «дворники» на ветровых стеклах написанные от руки листовки.

Совсем еще мальчишка прикрепил самодельную листовку и нам, а сам отскочил за спины приятелей и стал наблюдать за нашей реакцией. На листке бумаги синим толстым фломастером было выведено интернациональное — Yankee Go Home.

Город был совсем не таков, каким он мне помнился. Но разницу в восприятии создавали отнюдь не возведенные за последние годы мосты-путепроводы на центральных улицах и не новые роскошные магазины и банки. Нет, Тегеран хотел сказать мне другое: изменились мои обитатели, всегда по-восточному вежливые, спокойные и весьма меркантильные. Мостовые — в пятнах от костров из автопокрышек. Кучи нарочно наваленного мусора, а кое-где — обгорелые скелеты гостиниц и кинотеатров, разгромленная станция техобслуживания. И патрули солдат на перекрестках.

Зеркальные магазинные витрины забраны новенькими частыми решетками. Большинство лавок закрыты. Возле АЗС и пунктов продажи и обмена газовых баллонов — длинные очереди. Машин непривычно мало.

После обязательного визита в посольство началась работа. Москва ждала информацию.

Советский журналист — сеятель лживой пропаганды. Это клише я слышал очень часто. Я проработал в ТАСС двадцать лет с перерывом на аспирантуру и думаю, что мне здорово повезло с выбором честной профессии. Я не оговорился: именно честной.

При большевиках в «идеологических» организациях остаться порядочным человеком было сложно. Тогда требовалась либо абсолютная зашоренность коммунистическими идеями, либо циничная беспринципность.

Мне удалось, полагаю, максимально сократить вред от моей деятельности. Работая журналистом за границей, я должен был отсылать в Москву не пропаганду, а правдивую информацию да еще и аналитические записки, основанные на собственном мнении. Другое дело, что в печать из этого потока попадало не больше 25 процентов, а остальное пряталось в вестниках «для служебного пользования» или еще более закрытых изданиях.

В таких условиях можно было освещать гражданскую войну в Ливане или иранскую революцию, оставаясь при этом в целом объективным репортером. Именно «в целом», потому что последующий отбор информации для печати московскими редакторами предполагал известную ангажированность.

Получать правдивые сведения о происходящем в городе, не говоря уже обо всей стране, было непросто. Газеты не выходили. Радио и телевидение, где сотрудники тоже бастовали, вели передачи силами нескольких штрейкбрехеров и офицеров в штатском. О достоверности их информации говорить не приходилось. Источниками большинства отсылаемых в Москву материалов часто становились беседы на улицах, телефонные звонки иранским знакомым, пресс-конференции и интервью в разных организациях и ведомствах, обмен сведениями с коллегами-журналистами, а иногда и со шпионами, работавшими под прикрытием в советском посольстве и таких советских учреждениях, как Культурный центр, Больница Советского Красного Креста, «Аэрофлот», Агентство печати «Новости», РусИранБанк и так далее.

Очень помогали листовки многочисленных организаций и групп. Эти «издания» во множестве появлялись каждый день на стенах, несмотря на запреты военных властей.

Тегеранские стены во время выступлений против шаха и на долгое время после его свержения превратились в уникальное средство пропаганды и агитации. Не оставалось нетронутого места на поверхности заборов, ворот, мраморных и кирпичных стен, а краски — особенно в аэрозольной упаковке — стали дефицитом. Писали все и обо всем. Чаще всего был виден лозунг, под которым и шло народное движение: «Марг бар шах!» («Смерть шаху!»). Нередко слово «шах» изображали вверх тормашками в знак ненависти и презрения.

Много позже иранский литературный журнал «Наме-йе нур» опубликует большое исследование этих надписей, и в Тегеране пройдет не одна выставка фотографий революционных граффити. Пока же, в декабре семьдесят восьмого, они — не только оригинальная живописная черта иранской столицы. В такой форме выплескиваются наружу настроения масс.

Здесь и короткие сообщения вроде: «Вчера на площади Сепах солдаты расстреляли 17 человек», и призыв к развитию революции: «За шахом —