его сформирования будет решать удобными средствами форму политического устройства страны».

Я обратился к помощникам Баниахмада — адвокату с немецкой фамилией Блюхер и известному тегеранскому врачу Саффари — с вопросом: «Вы пишете, что определять судьбу страны будут представители народа, но желаний этого народа не указываете, что странно для его представителей. Чего, по-вашему, хотят люди на улицах? Свержения шаха?»

Саффари с явной обидой заметил, что я рассуждаю, как марксист, а немец-иранец затащил меня в угол и стал «по секрету» рассказывать, что у «Союза за свободу» есть еще одна, тайная программа, где ставятся ультрарадикальные и архиреволюционные цели. Вот только программу эту публиковать сейчас не время, и приходится действовать мелкими тактическими шагами вроде сегодняшнего предложения.

Снова заглядывая вперед, скажу, что этой потаенной программы мир так и не увидел. Ни к чему не привели и три встречи Баниахмада с шахом, который прощупывал презираемых им оппозиционных либералов, оценивая перспективы формирования гражданского правительства. На пост премьера он рассматривал, в частности, кандидатуру лидера Национального фронта Карима Санджаби и других деятелей, однако в конце концов остановил выбор на другом деятеле.

Произошло это на секретном совещании в этот же день. Как позже выяснилось, вначале там обсуждался план операции по подавлению восстания, разработанный «ястребами» из генералитета совместно с американскими советниками. На первом этапе операции предполагалось на время передать исполнительную власть в правительстве кому-то из известных деятелей оппозиции, пообещать ему содействие армии в восстановлении порядка, а шаха с семьей отправить в отпуск за границу, передав полномочия монарха Регентскому совету.

Роль главы гражданского кабинета министров отводилась Шапуру Бахтияру — давнему активисту Национального фронта с наполеоновскими замашками. При этом инициаторов плана не интересовало, станет ли Бахтияр действительно продвигать какие-то социал-демократические реформы, поскольку цель операции заключалась в ином.

Шах, согласившийся на время оставить страну «ширме»-Бахтияру, полагался на верную ему группу высокопоставленных офицеров во главе с генералом Манучехром Хосроудадом, который командовал тактической авиацией сухопутных войск. Эта группа накопила опыт работы с оппозиционерами. Ее агенты занимались погромами, поджогами и убийствами на протяжении нескольких последних месяцев, стараясь дискредитировать революционное движение. На этот раз миссия Хосроудада была шире. Шах поручил ему расколоть антимонархическое движение путем провокаций и создать предпосылки для захвата власти военной хунтой.

По замыслу шаха, путчисты во главе с Хосроудадом и генералами Бадреи, Шефагатом и Моин-заде должны были после насильственного смещения Бахтияра установить режим жесточайшего террора и физически уничтожить по заранее приготовленным спискам 50 000 противников монархии из числа политиков и так называемого «радикального» исламского духовенства. Затем намечалось возвратить в Иран шаха, не запятнанного террором, в качестве символа единства нации. Некоторые американские советники убеждали шаха в том, что в итоге он сможет выступить в роли спасителя отечества и инициатора новой «революции», создав общенациональную политическую партию и пожертвовав наиболее одиозными генералами.

О том, как вообще возникла идея использовать Бахтияра, шах рассказал сам, дописав в изгнании последнюю главу книги «Мое служение родине». С этим дополнением книга вышла в США в 1980 году под названием «Ответ истории» (Answer to History).

Шах пишет о том, как Карим Санджаби обратился к нему через руководителя САВАК генерала Насера Могаддама.

«Выразив верность монархии и лично мне, — говорится в этих мемуарах, — Санджаби заявил о готовности принять пост премьер-министра на том условии, что я под предлогом каникул выеду из страны. Он не требовал ни формирования Регентского совета, ни вотума доверия обеих палат парламента, и во все ухудшающейся обстановке я отверг предложение Санджаби, занявшись поисками иного решения… Именно в этот момент другой член Национального фронта Бахтияр обратился ко мне через того же генерала Могаддама с просьбой об аудиенции. Я и прежде поддерживал с ним связь через бывшего премьера Джамшида Амузгара, и теперь, когда я вспомнил, что Бахтияр занимает умеренную позицию и хранит относительное молчание, я согласился его принять. Если не ошибаюсь, то как раз Могаддам и привез его ночью в неурочный час в Ниаваранский дворец.

Во время аудиенции Бахтияр неоднократно выражал верность монархии и приложил все усилия, чтобы доказать свои способности к формированию правительства в столь трудных условиях. Программа Бахтияра состояла в следующем: соблюдение конституции, мой отъезд из страны на отдых, создание Регентского совета и получение правительством вотума доверия в парламенте. Это меня устраивало вполне».

Шах не написал, что уехать не менее чем в двухмесячный отпуск первым из посторонних ему рекомендовал бывший британский министр иностранных дел Джордж Браун, у которого сложились дружеские отношения с иранским монархом еще в начале его царствования. Браун тайно приезжал в Тегеран и сказал шаху, что тот должен отказаться от власти — в противном случае в стране возникнет хаос. Пользуясь правами старого друга, англичанин выражался прямолинейно: новому правительству надо дать шанс все исправить. Именно тогда шах и принял решение покинуть Иран.

Пригласив к себе американского посла, писала The Washington Post, шах рассказал об этом решении, грустно помолчал немного, а потом спросил тихо: «Куда мне ехать?»

Советский посол Владимир Михайлович Виноградов рассказывал мне о нескольких аудиенциях в Ниаваранском дворце. Вызывавший его шах был, по словам посла, в полной растерянности и постоянно спрашивал: «Что же мне в этой ситуации делать?» — на что наш посол, по его словам, неизменно отвечал уклончиво, повторяя, что не может поставить себя на место монарха.

Виноградову как-то не везло со странами, куда его направляли в качестве чрезвычайного и полномочного посла. В Египте при нем президент Садат выдворил всех советских военных советников и специалистов, а в Иране рухнул шахский режим.

Владимир Михайлович был интересным собеседником, человеком разносторонним и увлекающимся. Он неплохо писал маслом, и в тегеранской резиденции можно было видеть на стенах много картин: не только пейзажей, но и портретов. Аятоллу Хомейни он изображал многократно и явно проникся к нему уважением.

— Ты только посмотри, что это за человек! — говорил он, вспоминая встречи с аятоллой. — И взгляд, и руки — ну прямо Лев Толстой!

Наши мнения о происходящем и возможные сценарии на будущее не всегда совпадали. (Он, помню, страшно рассердился, когда прочитал мой негативный отзыв о первом президенте Исламской республики Абольхасане Банисадре, отосланный в ТАСС, потому что буквально за день до этого отправил в Москву рекомендацию налаживать с ним связи как с перспективным деятелем. Прав оказался я — Банисадр через день сбежал из Ирана). Но с этим послом можно было говорить откровенно и честно.

29 декабря 1978 года

Военное правительство пытается справиться с топливным кризисом.