class="p1">— Товарищ майор, прошу соединить меня с командиром или начальником штаба дивизии, — как можно спокойнее, чувствуя, что внутри все закипает, попросил капитан Колесников.

— Вам меня недостаточно? — взорвался в нервном крике Бодаковский. — Под трибунал пойдешь, капитан, за невыполнение приказа заместителя командира соединения!

И связь прекратилась. Колесников со злостью выругался. «Решил в войнушку поиграть, орден себе добыть на чужих костях? Не выйдет!» — Виктор и не думал выполнять безответственный приказ, тем более он поступил через голову командира дивизии. Ночной штурм укрепленной «духами» высоты привел бы только к одному: у ее подножия полегла бы вся рота, для которой отметка на карте 3214 стала бы братской могилой. На верную смерть вести своих бойцов он категорически отказался. А другой офицер, тот же бывший комбат майор Жуков, бездумно подчинился бы воле старшего по должности, меркантильно рассудив, что война все спишет, а ему еще надо продвигаться по службе. Этот трудный нравственный выбор каждый делает сам.

Как и предполагал Колесников, утром злопамятный Бодаковский запустил механизм отстранения его от должности. Что он наговорил комдиву и начштаба, можно только догадываться. Генерал, правда, немного потушил огонь, недовольно буркнув: «Сейчас не время выяснять отношения. Завершится операция — вернемся к вашему рапорту, товарищ Бодаковский». Это было соломоново, устраивающее всех, кроме «Колобка», решение. Все знали, что через неделю генерал Яковлев убывал в Военную академию Генерального штаба, поэтому готовился уже сдавать дивизию сменщику. Ему меньше всего хотелось конфликтовать, разбирать персональное дело какого-то ротного, отстранять его от должности. Казалось, что обстоятельства на стороне Колесникова, а факт «неповиновения» замначпо никто всерьез рассматривать не будет. Но Виктор ошибся. Бодаковский настоял на заседании парткомиссии. Ее секретарь подполковник Шевчук лишь на словах оказался принципиальным коммунистом. После обличительной речи Бодаковского, даже не попытавшись разобраться в сути конфликтной ситуации, полностью принял его сторону. И молча проголосовал за исключение члена КПСС Колесникова из партии. Умело дирижируя общим настроением («что будет, если каждый командир подразделения перестанет выполнять в боевой обстановке приказы»), Бодаковский добился-таки своего: большинством голосов парткомиссия исключила его из передового отряда строителей коммунизма. Попытка же возбудить еще и уголовное дело ни к чему не привела. Военный прокурор, в отличие от партийных активистов, провел всестороннюю проверку и не нашел в действиях офицера состава преступления. И. о. начальника политотдела не имел права без согласования с командиром дивизии самостоятельно отдавать боевой приказ. Поэтому и с роты Колесникова не сняли, ограничившись формальным выговором за нетактичное поведение со старшим начальником.

А через три месяца он заменился в Забайкальский военный округ. На равнозначную должность, хотя некоторые его сверстники уже в начштабах батальона ходили, не имея ни боевого опыта (да и откуда ему взяться в элитном Московском военном округе), ни ордена Красной Звезды. У Колесникова имелось и то и другое, но не было самого главного — «лапы» наверху, которая одним телефонным звонком вмиг восстановила бы справедливость в виде заслуженного повышения в должности и замены в престижным округ.

И если не суждено Виктору забыть непорядочного Бодаковского, сделавшего все возможное, чтобы сломать молодому офицеру дальнейшую карьеру, то так же навечно в памяти останется и трогательное прощание с ротой. Его бойцы, которым Бодаковский готовил братскую могилу в Панджшере, все понимали без лишних слов. Поэтому, когда ротного вызвали на допрос в военную прокуратуру, они строем пошли вслед за ним. И целый час стояли под окнами гарнизонной Фемиды, пока офицер не появился на пороге. Как же тронут был он этим солдатским вниманием, мужской солидарностью! А провожали его так, что не хотелось уезжать, расставаться с этими вчерашними пацанами, повзрослевшими у него на глазах, возмужавшими. Была бы его воля, каждого наградил бы минимум медалью, а то и орденом. Все без исключения заслужили, а дембели в особенности. Им по объективным причинам больше риска досталось. И те же Жарко, Смолячков, Курнев знают об этой войне столько, что впору солдатские мемуары писать. Надежные, проверенные в боях парни. Они настоящие лидеры в коллективе, опора командира. «Да, такой роты у меня уже никогда не будет», — с этой грустной мыслью-откровением капитан Колесников, крепко обняв каждого, сел в запыленный полковой уазик. Через пятнадцать минут тот доставил офицера на аэродром к уже стоявшему на взлетно-посадочной полосе Ан-12.

…Света, как и обещала, приехала в воскресенье. Это было уже их третье свидание за год. Жена немного похудела, а во взгляде читалась невысказанная печаль. Привычные вопросы: как самочувствие, чем занимаешься, как здоровье? Он ее о том же спросил. Видно, она по-прежнему носит в себе ту трагедию: призналась, что плохо спит. Почему судьба, словно нарочно, свела их на пустынной ночной дороге с тем неизвестным парнем, которому жить бы и жить?

— Это месть Афгана, — глухо проронил Виктор и сам немного испугался своих слов.

— Причем здесь твой Афган, о чем ты говоришь! — встрепенулась в тревоге жена.

— Я расскажу то, чего ты не знаешь.

Немного помолчал, раздумывая, стоит ли ворошить отнюдь не героическое прошлое, затем неторопливо закурил. Им никто не мешал, они были только вдвоем.

— Однажды в родовом кишлаке главаря банды мы устроили засаду. Была оперативная информация, что со дня на день он должен там появиться. Небольшая группа затаилась внутри дома, основная — в соседнем, заброшенном. Двое суток просидели. Утром собирались уже уходить, вдруг среди ночи услышали шаги. То был неуловимый Шариф. Разумеется, не один, а со свитой, охраной. И семьей, как потом выяснилось. После скитаний по горам, на зиму, видимо, возвращались в свой дом. В приборе ночного видения только силуэты, да и то на определенном расстоянии. В общем, детей мы не заметили сразу. По оговоренному плану первой открывала огонь моя группа, находившаяся внутри дома главаря банды. И только потом вступали в бой основные силы, сосредоточенные снаружи. Это была классическая ловушка, угодившему в нее шансов на спасение почти не оставалось. Противно скрипнув, открылась не центральная, а боковая дверь, у которой я находился. Мы посчитали ее, заваленную хламом, покосившуюся от старости, без ручки, нерабочей, а зря. Опасаясь, что основной вход мог быть заминирован, осторожный Шариф решил войти в дом именно через потаенную дверь. Внезапно увидев перед собой его тучное тело, я инстинктивно нажал на спусковой крючок. Раздалась автоматная очередь, насмерть сразившая главаря. С криком к нему бросился мальчуган лет тринадцати, которого я поначалу принял за душмана. Просто мелькнула тень… Я не хотел и не должен был его убивать, но в той нервной суматохе, когда уши заложило от стрельбы, когда в воздухе запахло порохом