и другими должностями, избираемыми ежегодно, и имело собственные суды, разрешавшими конфликты между судебными клерками, а иногда и с посторонними. Однако гораздо более известно Базош стало постановками для публики (включая и короля) комедий и фарсов, носивших называние соти (sotties) и исполнявшихся шутами или дураками (sots). Поскольку авторы и исполнители фарсов были мелкими государственными чиновниками, темы их постановок обычно носили политический характер, и часто высмеивали членов двора и даже короля и королеву. Именно сатира Базош на королеву Анну, особенно в фарсе Глупость астролога[509], в 1499 году побудила Людовика принять против этого общества меры. Король ясно дал понять, что, хотя он и может принимать направленную против него сатиру, но его жена неприкосновенна: "Да дьявол меня побери! Пусть говорят обо мне что хотят, но уважайте женщин и если они этого не сделают, я их всех повешу"[510]. Тем не менее, после коронации Анны в 1504 году, в качестве развлечения для королевской семьи, клерки и студенты Университета поставили множество сатирических комедий и духовных пьес (moralités), затрагивавших практически все животрепещущие темы, включая дело маршала Жье[511].

Наиболее критичной по отношению к королю стала  написанная в Тулузе в конце его царствования пьеса Народ и скряга (Le Monde et Abuz), в которой пропойцы восхваляют пороки короля, особенно его алчность и скупость. В другой пьесе Людовик был изображен тяжело больным, а ухаживающие за ним врачи пичкающими его всевозможными лекарствами, ни одно из которых не помогает. Однако когда один из них предложил больному выпить флакон с жидким золотом, тот немедленно встал с постели полностью исцеленным[512]. Спустя годы Жан Буше, находившийся при французском дворе с 1497 по 1507 год, похвалил Людовика за его либеральное отношение к деятельности Базош. Он заявил, что король разрешил постановку пьес, потому что это был способ сообщить ему о непорядках в стране и коррупции его чиновниках. Возможно, по этой причине Людовик некоторым из Базош приплачивал, так например, некоему Жилларо д'Асморе было выдано 15 ливров[513]. Во время ожесточенного конфликта с Юлием II Людовик использовал величайшего из Базош, Пьера Гренгуара, и нескольких других авторов соти в качестве пропагандистов, чтобы перетянуть общественное мнение на свою сторону.

Мир науки — естественной философии, как её называли в ту эпоху, — и математики оставался одинаково консервативным. Вспышка новаторской мысли в Париже в XIV веке, вызванная деятельностью нескольких теологов последователей Оккама, таких как Жан Буридан, давно угасла. Преподавание в университетах квадривиума (quadrivium) или четырёхпутья, предполагало использование  комментариев к Аристотелю и другим античным трудам. Гуманисты, особенно Лефевр, несмотря на то, что были сосредоточены на литературе и религиозных произведениях, внесли в это некоторый вклад, предприняв критические издания научных трудов Аристотеля и нескольких других античных учёных. Единственной областью науки, где велись заметные новаторские исследования, была астрономия, что стало следствием её связи с астрологией. Астрология была главенствующей научной дисциплиной позднего Средневековья, поскольку, считалось, что она предсказывает будущее. Появление в предыдущем столетии в Европе арабских астрологических трудов дало мощный толчок развитию этого направлению, в значительной степени игнорировавшемуся в раннем Средневековье. Похоже, что к 1500 году, уже никто не обходился без услуг астрологов, а короли Франции имели одного из них в качестве постоянного члена своего двора с ежегодной пенсией в 200 ливров. Поскольку астрология основывалась на исследовании движения небесных тел, то астрономия, по сути, стала её помощницей. Развитие астрономии было призвано сделать астрологию более точной в её предсказаниях.

В медицине эта эпоха была периодом осторожных шагов к использованию познаний античных врачей. В 1514 году Анри Эстьен опубликовал небольшой сборник текстов Галена, переведённых на латынь одним итальянцем. Примерно в то же время на медицинском факультете Парижского Университета, хоть и в ограниченном объёме, стали преподавать Галена. О новых тенденциях в развитии медицины свидетельствует и публикация в том же году в Париже труда по анатомии на итальянском. К 1515 году публичные вскрытия человеческих тел постепенно становились обычным явлением и перестали особо отмечаться в записях медицинского факультета[514]. Уроженец Лиона, выдающийся врач Симфорьен Шампье опубликовал множество работ посвящённых врачебной практике, анатомии и терапии, а изучением трудов Платона внёс большой вклад в развитие французского гуманизма.

Людовику, как королю, были посвящены многочисленные труды авторов всех мастей, включая гуманистов. Например, Клод де Сейссель посвятил ему свой перевод на французский Анабасиса Ксенофона, переведённого с греческого на латынь Ласкарисом, а в 1500 году королю был посвящён перевод Энеиды Вергилия выполненный Октавьеном де Сен-Желе. Но интерес к гуманизму и его поддержка королём носили явно ограниченный характер, поэтому на момент смерти Людовика это течение человеческой мысли во Франции не было широко распространено. Зато более непосредственно он был вовлечен в продвижение нового стиля в архитектуре и искусстве, хотя количество запланированных и реализованных им строительных проектов было невелико. Главным же предприятием стала реконструкция замка Блуа. Д'Отон сообщает, что в декабре 1502 года "король отправился в Блуа, чтобы остановиться в своём замке, который он сделал совершенно новым и роскошным, так что он казался вполне достойным монарха". Старый замок был полностью средневековым по своему дизайну и предназначался прежде всего для обороны, а не для комфортного проживания. Должно быть, сразу же после восшествия на престол Людовик решил его перестроить, поскольку маршал Жье, которому в 1499 году было приказано доставить Луизу Савойскую и её детей в Блуа, был вынужден отвезти их в Амбуаз, потому что замок Блуа был непригоден для проживания из-за ведшихся там строительных работ[515]. Реконструкция была завершена в 1503 году.

Перестроенный замок своей конструкцией демонстрировал некоторые признаки влияния итальянской архитектурной школы, такие как узорчатое использование красного и синего кирпича и арабесковый декор, но наиболее важное заключалось в основной идее, что замок не обязательно должен быть оборонительной крепостью. К 1500 году итальянские замки проектировались не для защиты обитателей, а для создания приятного места для приёмов, балов и изысканной жизни. Людовик же чувствовал себя достаточно уверенно на занимаемом им троне и не сомневался в преданности знати, чтобы жить в неукреплённом замке. Донжон замка Блуа был снесён (хотя, возможно, это было сделано ещё до 1498 года), рвы засыпаны, а на их месте разбиты сады. В 1517 году один итальянец, посетивший Блуа, заметил, что "замок не является крепостью, и в нём есть восхитительные апартаменты с прекрасными фасадами"[516]. Считается, что Блуа стал прототипом королевских замков Старого режима, обиталищами абсолютного монарха, уверенного в преданности своих подданных, а не крепостями средневекового короля, опасающегося мятежей[517].

Планировка садов и фонтанов в Блуа в значительной степени является трудом двух итальянцев Фра Джованни Джокондо и Пачелло да Меркольяно[518]. Первый был монахом-доминиканцем, наиболее известным как новатор в проектировке укреплений способных эффективно противостоять возросшей мощи осадной артиллерии. Он, по просьбе Людовика, приехал во Францию в 1499 году и был назначен на должность королевского архитектора. Ещё одним явно итальянским элементом нового замка стала конная статуя Людовика расположенная у его входа. Стихи, выгравированные на постаменте статуи были написаны двумя итальянскими поэтами, Публио Фаусто Андрелини, ставшим придворным поэтом принятым во