могла дышать, но и не просыпалась. Она все глубже погружалась в сон, растворяясь в нем до тех пор, пока он не стал казаться реальностью.

– С чего начать пари? Нет, думай до зари, – произнес мужской голос, но Лира не видит его обладателя.

Наступает тишина, а потом… гремит выстрел.

Она зажимает уши ладонями. Она уже большая. Она не будет плакать. Не будет.

И снова выстрел.

Тишина. Лира опускает руки. На пол медленно падает цветок. Она теребит пальцами резинку леденцового ожерелья с такой силой, что болят пальцы. А потом раздается скрип двери.

И вот она уже идет к лестнице. «Только тихо», – думает она. Нужно оставаться бесшумной, и она снимает туфли.

Вверх по ступеням. Одна за другой. Ее ноги наступают во что-то липкое, темное и красное. Оно красное, оно липнет к ее ногам, стекает по лестнице.

Стены тоже красные. Но нельзя рисовать на стенах.

Раздается чей-то жалобный скулеж. Это она захныкала, посмотрев на самую верхнюю ступеньку.

Его лицо… у него нет лица. Она не может кричать. Не может пошевелиться. Все красное. Все.

И тут рядом раздается голос, женский голос:

– Бедняжка.

Лира поворачивается. У подножия лестницы, глядя на нее, стоит фигура в черном.

Черный плащ.

Черный капюшон.

Черная вуаль.

Черные ботинки, которые начинают подниматься по лестнице.

Рука в черной перчатке ласково касается ее лица.

– Какая ты тихоня.

Она не может закричать. Ее тело бьет дрожь…

– Тебе нельзя тут быть, малышка.

Кровь на ее ногах. Мужчина без лица. И ей нельзя тут быть. Лиру трясет еще сильнее.

– Тебе нельзя тут быть. – Рука в перчатке стирает с ее лица слезы. – Но кто сказал, что ты тут была?

Шорох ткани.

Что-то прижимается к ее губам. Она пьет. Она что-то пьет.

А потом… асфальт под босыми ногами. Она на улице. Она бежит. И она одна.

Лира проснулась в холодном поту. Ее тело, кровь в ее жилах, воздух в легких – все это как будто превратилось в лед. Там был кто-то еще. Лира попыталась вызвать в памяти образ женщины в черном. Но так и не смогла, потому что ее мозг работал по-другому.

Но зато она могла по-прежнему слышать женский голос, произносящий: «Тебе нельзя тут быть. Но кто сказал, что ты тут была?»

Лира так и не смогла воссоздать этот чертов образ, но отчетливо вспомнила: плащ, капюшон, ботинки. Все черное. Ей стало больно дышать. Она с трудом перевернулась на бок.

Грэйсон лежал рядом и был таким красивым – ни один мужчина не имел права быть настолько красивым во сне. Длинные ресницы. Острые скулы. Полные губы. Волосы падали на его лицо. Не прядь и не две, и Лира провела по ним пальцами.

Ее прикосновения были едва ощутимыми. Он даже не пошевелился. Лире очень не хотелось его будить.

«Бедняжка». – Голос звучал как будто совсем рядом.

– Грэйсон, – позвала она тихо, даже тише, чем рассчитывала. – Грэйсон, проснись!

Он спал мертвецким сном.

– Ты нужен мне.

Его глаза тут же распахнулись и впились в ее лицо.

– Сон? – тут же понял Грэйсон. Он сел в кровати и притянул ее к себе.

И Лире сейчас захотелось лишь одного – положить голову ему на плечо и вдыхать его аромат. Кедр и опавшие листья.

Но она не могла.

– Не только сон. – Слова застревали в горле. – Вернее, мне приснилось еще кое-что. – Когда она произнесла это вслух, сердце в груди бухало, словно молот, забивающий гвозди – или приколачивающий рельсы к шпалам. – Я видела еще кое-что. – Она закрыла глаза, зная, что это все равно бесполезно. – Я видела, но теперь больше не могу ничего увидеть, но помню голос. – Горло саднило. – Я помню, что она сказала.

– Кто что сказал?

Лира открыла глаза и посмотрела на Грэйсона Хоторна.

– Я так и не узнала, как они нашли меня – полиция или родители, или еще кто-то, кто забрал меня от того дома. – Она не могла спросить об этом, не признавшись своей семье в том, что вспомнила. – Я была рядом с телом моего отца. У меня на ногах была кровь – кровь на ногах, и я была одна. – Лира судорожно вздохнула. – А потом…

Руки Грэйсона скользнули по щекам Лиры. Он обхватил ее подбородок, приподнимая голову, его пальцы нежно массировали затылок. Движения были легкими, уверенными. Он был рядом и ни черта от нее не требовал.

Именно это заставило Лиру продолжать:

– На ней был черный плащ с поднятым капюшоном. – Лира сжала губы. – Ее лицо было закрыто вуалью. Она сказала, что мне нельзя там быть. А потом… Она как будто собиралась защитить меня, как будто не хотела, чтобы кто-то узнал, что я была там. Она дала мне какую-то жидкость, практически влила ее мне в горло.

– Я здесь. – Он по-прежнему касался только ее лица и шеи, но Лира чувствовала присутствие Грэйсона каждой частичкой своего тела, оно удерживало ее, как серебро и сталь. – Я рядом, я с тобой, Лира Кейн.

– Алиса, Элис. – Лира произнесла имя вслух. Только так все это обретало смысл. «А Хоторн – вот кто всему виной», а потом появилась женщина в черном.

– Дыши, – прошептал Грэйсон. Она дышала рядом с ним, и это было похоже на то, как они бежали сегодня вместе по острову. В унисон.

Я не одна. Лира прижалась щекой к ладони Грэйсона, вбирая в себя его тепло, но тут его запястье завибрировало. Часы.

Грэйсон отстранился. Он даже не моргнул, и по его глазам Лира поняла, что он даже не почувствовал этого – как отстранился от нее.

Грэйсон Хоторн отодвинулся от нее. Когда она нуждалась в нем как никогда. Не сейчас. Лира схватила его за запястье, но ее рука была слишком маленькой, чтобы обвить его целиком. Но ей хватало сил, чтобы удержать его руку на месте – но только лишь потому, что он позволил.

– Это были твои часы, – сказала Лира.

Грэйсон провел большим пальцем свободной руки по ее щеке:

– Плевать на часы.

Лире так хотелось поверить в это, но…

– Мое тело знает твое. – Лучше, чем следовало бы. Лучше, чем должно. Она сглотнула. – Ты взвалил себе на плечи тяжесть всего мира, Грэйсон. Ты постоянно находишься в напряжении. Но есть разница между напряжением и напряженностью. – Его напряжение можно было сравнить с натянутым луком, готовым пустить стрелу. Он всегда был готов. – Но напрягаешься ты, если только есть какая-то причина.

Лира медленно повернула его руку и прижала большой палец к внутренней стороне запястья. Было не