к ручью, который струился по склону холма возле дома. Мы направились вдоль русла к развалинам, поскольку ручей в основном протекал по оврагу, обеспечивавшему нам хоть какую-то защиту. И тем не менее я не мог избавиться от неприятного ощущения, что за нами со всех сторон следят чужие глаза.

В нашей компании я был не единственным, кто мечтал оказаться подальше отсюда. Всю дорогу Грантфорд что-то сердито бормотал себе под нос. До меня донесся поток невнятных ругательств, но я счел за благо пропустить их мимо ушей. Абрахам молчал. Его черное лицо было покрыто тонкой пленкой пота, а глаза тревожно бегали по сторонам.

Русло ручья привело нас туда, что некогда было садом перед домом. Местность здесь шла террасами, и справа от нас возник так называемый утопленный забор: проходившая по дну оврага стена из числа тех, что принято называть «ха-ха». С другой стороны стены находился ровный участок земли площадью около акра, который некогда был площадкой для игр, расположенной непосредственно перед жилой частью дома.

Картина с изображением Маунт-Джорджа, висевшая в гостиной дома на Уоррен-стрит, создала у меня ложное впечатление как о размере, так и об основательности особняка. В жизни он оказался меньше, чем на картине, причем в качестве строительного материала было использовано больше дерева, нежели камня, в результате чего пожар и причинил столь ужасный ущерб.

Когда мы проезжали мимо пожарища, Винтур бросил мне через плечо:

– Все это не столь важно. Дом мне в любом случае никогда не нравился. К тому же он был слишком маленьким. Так что нет худа без добра. С Божьей помощью после войны мы все восстановим. Построим особняк в современном стиле, причем гораздо элегантнее.

Я вспомнил, как в горячечном бреду Винтур обещал мне роскошные апартаменты в Маунт-Джордже. Однако на сей раз он не вспоминал ни о моих апартаментах, ни о шкатулке с диковинками, которая была необходима для воплощения в жизнь его плана.

Мы двинулись дальше вдоль русла ручья. Утопленный забор постепенно становился ниже и наконец полностью исчез. В результате мы добрались до того места за развалинами дома, где выше по склону находилось скопление дворовых построек, частично скрытых неглубокой впадиной.

Я догадался, что это фермерское хозяйство первых поселенцев. Двор представлял собой закрытое пространство, образованное двумя амбарами без кровли, неровным рядом коровников, конюшен, свинарников и, наконец, кряжистым зданием с закопченными стенами из дикого камня, маленькими квадратными окнами, кирпичной печной трубой и даже куском уцелевшей черепичной крыши.

Винтур спешился, прикрепил поводья к стойке ворот и, посмотрев на меня, произнес:

– А вот и дом патруна[11], прежнего хозяина поместья.

– Дом в лучшем состоянии, чем особняк.

– Эти голландцы свое дело хорошо знали. Строили на века.

Я тоже спешился и вошел вслед за Винтуром в дом через единственный дверной проем, широкий и низкий. Сама дверь, сорванная с петель, валялась на земле. Дверь была дубовой, почерневшей от времени и по крайней мере два дюйма толщиной.

На первом этаже располагались две комнаты, в каждой из них стоял камин, подключенный к единственному центральному дымоходу. Оба камина были облицованы старыми делфтскими изразцами; сине-белые цвета, как ни странно, сохранили насыщенность, хотя многие изразцы треснули, а некоторые просто отсутствовали. Изначально окна и дверь имелись и с той стороны дома, что выходила на особняк, однако впоследствии оконные и дверные проемы заложили кирпичом, вероятно, чтобы работники фермы не имели возможности наблюдать за хозяевами. Узкая деревянная лестница, похожая на стремянку, вела из кухни в мансарду, где находились спальни. И хотя балки перекрытия уцелели, перегородки и половые доски исчезли: их или выломали, или сожгли прямо на месте.

Но самым поразительным было то, что каждый дюйм пола оказался под завалами ровного слоя мусора, словно какой-то злобный ангел, вооруженный молотком, пронесся по дому, сметая все на своем пути. Винтур шел по комнатам, не отрывая глаз от осколков прежней жизни у себя под ногами.

Все кругом было разрушено. Битое стекло, обломки лакированного дерева, обрывки шелка или бархата. Тут и там виднелись разбросанные книги с варварски разорванными корешками, пожелтевшие страницы шелестели на сквозняке, точно опавшие листья. Маленькая чугунная печь каким-то чудом уцелела, но лежала на боку. Печная труба, некогда соединявшая ее с дымоходом, была вырвана и валялась на другом конце кухни. Среди мусора блестели кусочки латуни. Я увидел циферблат и механизм напольных часов, покоящиеся на остатках деревянного корпуса. С циферблата мне улыбалось веселое солнышко.

– Боже правый! – ахнул я. – Неужели это дело рук мародеров?

Винтур бросил на меня хмурый взгляд:

– Эдвард, они пришли сюда не ради наживы. Это была месть.

– Но кому?

– Мистеру Фруду, конечно. Здесь находились его кабинет и лаборатория. Его самая большая страсть. Он тут буквально со всего пылинки сдувал. Обожал это место, точно ребенка. – Винтур разразился хриплым лающим смехом. – Нет. Пожалуй, оно было ему дороже любого ребенка.

Глава 51

Мы не смогли найти могилу младенца.

Стояла удушливая жара, воздух был пропитан сладковатым зловонным запахом гниющих фруктов. В Маунт-Джордже было три огороженных фруктовых сада, где выращивали разные фрукты, и сейчас мы точно не знали, туда ли мы попали.

Однако Винтур полагал, что мы пришли именно туда, куда нужно: в маленький сад, где росли персики и абрикосы, которые так любила Арабелла. Иногда она просила установить у южной стены тент, принести кресла, стол и даже ковер, чтобы она могла почитать или подремать, вдыхая аромат фруктов.

Могилу мистера Фруда мы нашли без особого труда. Он был похоронен у основания одной из стен, на месте бывшей грядки для пряных трав. Розмарин буйно разросся на этом куске земли, щедро удобренном продуктами разложения, и в результате над могилой образовалась густая серебристая сеть из молодых побегов. Сохранившаяся низкая насыпь длиной семь-восемь футов позволяла точно определить место упокоения. В голове могилы в землю был воткнут примитивный крест, сколоченный из двух скрепленных гвоздем досок. На одном конце поперечины креста были выжжены инициалы Г. Ф., а на другом – дата: 1776 год. Однако с годами гвоздь заржавел, дерево сгнило, и теперь доски лежали на земле под кустиками розмарина.

Плодородная земля позволяла выращивать здесь фруктовые деревья не на шпалерах, а без опор. Однако все деревья были чахлыми, переросшими и деформированными, поскольку за последние два-три года никто не потрудился их подстричь. Ветви клонились вниз и ломались под тяжестью перезревших плодов.

– Почему никто не собирает фрукты? – спросил я. – Здесь можно накормить целый полк.

– Это все из-за призраков, ваша честь, – испуганно моргая, прошептал Абрахам.

– Придержи язык.

– Но мистрис Типпет…

– Суеверие, – оборвал его я. – Нелепое суеверие.