глаза. Конечно не от того чувства вины, что я играла, а от совсем иной боли, но значения это не имело. — Теперь, когда ты вернулся, в этом больше нет необходимости. Прости меня, прошу тебя.

Дирк хлопал глазами, явно не ожидавший такого поворота. Я же чуть подалась вперед, чтобы прижаться к нему своим худосочным, таким хрупким телом. Побольше надрыва, скользнуть ладонью по его груди…

И главное, чтобы меня не вырвало.

— Пожалуйста, не выгоняй меня, — тихий всхлип. — Когда ты уехал в то утро, это перевернуло все. Я поняла, что не хочу погибать. Не хочу больше быть прежней Эрнестиной. Той, что думала лишь о себе. Посмотри, я почти привела поместье в порядок, наняла детям няню. Не лишай меня дома и семьи. Я сделаю все, что ты скажешь.

Дирк смотрел на меня с новым интересом. Будто внезапно обнаружил, что старая, знакомая вещь может иметь неожиданную ценность.

— Хм, — протянул он, изучая меня. Его ладонь легла на мою щеку. Отвращение поднялось во мне. Наряду с каким-то застарелым страхом… Некстати вспомнились синяки на теле Эрнестины, которые только-только успели сойти. Он бил ее… Меня. — А ты изменилась, Эрнестина. — Его пальцы скользнули по коже, и я прикрыла глаза. Вроде и ластясь его прикосновению, но на деле пряча отчаянное желание сбежать. — Стала... решительнее. И выглядишь лучше. Намного лучше.

Он перевел взгляд на Хаста. Я старалась не представлять капитана в этот момент. Не смотреть на него. Не думать, как больно сейчас ему. Боги… я ведь настоящая стерва.

— Что ж, капитан, похоже, вы стали жертвой женского коварства. Сочувствую. Моя жена, как выяснилось, умеет быть убедительной, когда хочет.

Я выдохнула. Похоже Дирк… клюнул. Я сглотнула ком слез.

— В таком случае, — голос Хаста, прозвучавший за моей спиной, был строг и холоден, — приношу свои извинения за вторжение в ваш дом, господин Хаффер. Похоже, я и правда неверно все понял. Мне казалось, что вам ваша супруга более не интересна.

— Я тоже так думал, — хмыкнул муженек. — Потому не стану винить вас в этом.

— Но должен предупредить вас, — продолжил капитан, — соглашение с Кардивом остается предметом расследования городской стражи. Вам лучше воздержаться от любых действий по передаче ему мальчика.

Дирк небрежно махнул рукой:

— Конечно-конечно, капитан. Расследуйте сколько угодно. Все мои бумаги в порядке.

Движение воздуха позади и стук ботинок по паркету.

— Госпожа Хаффер, — его голос коснулся меня. Но рука Дирка тут же легла мне на плечи. Сжимая. Отгораживая. Заточая. — Доброй ночи.

И он ушел.

Просто взял и ушел.

В груди больше не было боли. Там разверзлась ужасающая пустота. И она затягивала меня в свои недра.

Нет. Стоп. Я должна собраться. Все, что я сейчас тут разыграла — для дела. Первое, что я должна решить из всех накопившихся проблем — обеспечить благополучие детей. О собственных сердечных терзаниях подумаю после. И если у капитана есть мозг, а я надеялась, что не обманулась в этом, он должен был понять мой замысел.

Дирк вдруг рассмеялся, выдергивая меня из круговерти мыслей. Взял за плечи обеими руками и вытянул перед собой. Осмотрел, будто видел впервые.

— Ну надо же! Сам капитан Хастингс Эрден увлекся моей женой! Это... лестно, должен признать.

Он отпустил, присел на край стола и посмотрел на меня с каким-то новым выражением — смесью удивления и оценивающего интереса:

— Ты действительно сильно изменилась, Эрнестина. Стала... привлекательнее. Решительнее. Что произошло, пока меня не было?

Я пожала плечами, стараясь выглядеть спокойной:

— Просто поняла, что нужно заботиться о детях. Они нуждаются в матери.

Дирк прищурился:

— Дети, значит? А не то, что я мог бы так просто оставить тебя без средств к существованию?

— И это тоже, — я не стала отрицать очевидное.

— Что ж, — он поднялся, — может быть, мне стоит пересмотреть некоторые аспекты нашего брака. Ты определенно стала... интереснее.

Он снова приблизился ко мне, на сей раз вплотную. Я невольно напряглась. Дирк заметил это и усмехнулся:

— Не бойся, Эрнестина. Я не кусаюсь.

Его улыбка не предвещала ничего хорошего. Он протянул руку и кончиками пальцев убрал локоны с моего лица. Ласковый жест, но от которого не ждешь ничего хорошего. Он изучал мое лицо, пока не остановился на губах.

— Знаешь, я ведь должен стереть с тебя следы этого... недоразумения, — произнес он вдруг и с силой провел большим пальцем по моей нижней губе. Хотелось заорать. Оттолкнуть его, как следует вымыть лицо. Но я стояла на месте совершенно спокойная… с виду. — Не могу же я позволить, чтобы на губах моей жены оставался вкус другого.

Прежде чем я успела что-то возразить или отстраниться, его губы прижались к моим — требовательно, властно, с откровенно собственническим напором. Я застыла, заставляя себя не отталкивать его, не вырываться, хотя внутри все переворачивалось от омерзения.

Ногти с силой впились в ладони.

Это был совсем не тот поцелуй, что с Хастом. В нем не было ни нежности, ни тепла, только демонстрация силы и превосходства. Метка, клеймо, напоминание о том, кто здесь хозяин. Он пробовал меня заново. Изучал, вспоминал.

Когда он наконец отстранился, то окинул меня оценивающим взглядом, словно только что приобретенную дорогую картину, которую не терпелось повесить на самое видное место.

— Не так уж и плохо, — вынес он вердикт и похлопал меня по щеке. Я едва не зажмурилась. И выдавила из себя улыбку, надеясь, что она не похожа на гримасу. — Думаю, мы могли бы... освежить наши отношения. Но не сегодня. Я устал с дороги.

От мыслей, что мне, возможно, придется спать с ним, под ребрами взорвалось отчаяние.

Он убрал руку и сделал шаг назад:

— Завтра мы обязательно поговорим обо всем. А пока подумай как следует, дорогая жена. О том, насколько я великодушен.

Великодушна здесь я, потому что у тебя из-под ребер до сих пор не торчит вон тот нож для вскрытия конвертов.

Дирк направился к двери, но остановился перед выходом и обернулся:

— И да, я рад, что ты наконец осознала свои обязанности как мачехи, — назидательно сообщил он. — Продолжай в том же духе. Возможно, я действительно передумаю насчет развода. В конце концов, иметь дома жену, которой интересуется сам капитан стражи... это придает определенный статус.

Когда за ним закрылась дверь,