на войне балканской, другой умер в царской неволе, третий казнен болгарскими опричниками, а четвертому дано воздать за всех четырех, да еще за горе-горькое страдалицы-матери...

Я иду по дому вместе с женщиной, в чьи гладко зачесанные волосы точно вплелась синеватая седина — она легла в волосах прядями. В облике женщины есть что-то фамильное, димитровское: в особой округлости подбородка, в вырезе рта, очень четкого, в самом взгляде чистых и ярких глаз, в открытости этого взгляда. Это младшая сестра Димитрова — Параскева. Время от времени она протягивает руку (она у нее загорело-бронзовая), обводит часть комнаты:

— Видите умывальник?.. Здесь Георгий прятал листовки...

Наверно, и сейчас это произнести не просто: брат прятал листовки. Гонимый брат, дважды заочно приговоренный к смерти.

Мне кажется, что вопрос, который я пронес через эти годы, я задам и ей:

— Что лежало у истоков человека?.. У самых истоков?

Она задумывается:

— У истоков? — ее густые брови тревожно вздрогнули. — У истоков? Вот этот дом, каким видите его вы!.. Дом и еще... вот это, — она указала на полки с книгами.

Едва войдя сюда, я обратил внимание на эти полки. На них нельзя не обратить внимания. Библиотека так велика, что ее как-то трудно соотнести с более чем скромными размерами дома. Да, все сокровища здесь, на этих книжных полках. Протягиваю руку, раскрываю первую книгу: Ленин.

Теперь я вижу: здесь истоки человека. Здесь.

ДОРОГА ВОСЬМАЯ

В СТОКГОЛЬМЕ, У АЛЕКСАНДРЫ КОЛЛОНТАЙ

1

Это было летом сорок восьмого года в доме отдыха под Москвой. Помню, что была середина лета, дождливого и грибного. В те редкие дни, когда бывало сухо, обитатели дома от мала до велика уходили в лес, на речку (возможно, речка брала начало от ключа и за все лето так и не успела прогреться, оставаясь калено-студеной). В доме, пожалуй, оставалась только Александра Михайловна да кто-то из ее близких, кто ей помогал и за нею ухаживал.

В такое время коляску, в которой она сидела, выкатывали на поляну или ставили под дерево. Признаюсь, что я часто наблюдал за Александрой Михайловной. Меня поражало, что даже скованная недугом, она смотрела вокруг глазами, в которых не было боли. Видно, она была наблюдательным человеком: вот так, сидя одна в своей коляске, она умела видеть живую картину природы, возникающую в непреходящей новизне.

Как ей было ни одиноко, она редко заговаривала с отдыхающими первой, понимая, что то, что дозволено другим, не дозволено Коллонтай. Но однажды она заговорила первой — спор, возникший между молодыми дипломатами, увлек и ее.

— Но ведь не это же главное достоинство дипломата! — произнесла Александра Михайловна улыбаясь.

Юноша, только что утверждавший, что таким достоинством является умение дипломата вовремя сказать своему оппоненту «нет», затих и медленно перевел глаза на Коллонтай.

— Тогда что, Александра Михайловна? — спросил он с почтительной робостью.

— Искусство завязывать отношения с людьми и развивать эти отношения, — сказала Коллонтай. — Дипломат, не давший своей стране новых друзей, не может называться дипломатом.

Потом я часто повторял слова Коллонтай, услышанные на поляне: «Искусство завязывать отношения с людьми и развивать эти отношения!» А потом это убежденное: «Дипломат, не давший своей стране новых друзей, не может называться дипломатом». Наверное, впечатление, произведенное этими словами, усиливалось от того, что они были произнесены Коллонтай. Мои ровесники помнят, что Александра Михайловна была тем нашим современником, о ком и при жизни ходили легенды. Она принадлежала к той плеяде русских революционеров, которые по силе духа и силе интеллекта были людьми редкими. Будучи жителями века девятнадцатого, они уже были гражданами будущего. Человек высокоодаренный, она была талантливым литератором, блестящим оратором, в речи которого содержались и страстность, и острая полемичность, и сила аргументации — ее современники помнят, с каким успехом проходили ее лекционные турне по Европе и Америке... Кстати, степень знания языков у нее была такая, что она с одинаковой уверенностью могла выступать перед любой аудиторией и в Старом и в Новом Свете. Известно, с каким дружеским участием и тактом Ленин руководил деятельностью Коллонтай, поощрял ее в успехах, ободрял при неудачах, бывало, и нередко критиковал, но неизменно был к ней щедро доброжелателен, добр. Именно по предложению Ильича Коллонтай была введена в состав первого Советского правительства и стала первой женщиной — народным комиссаром.

А потом дипломатическая деятельность — двадцать лет на посту советского полпреда, посланника, посла в Скандинавии, при этом пятнадцать — в Швеции — такого второго факта в истории нашей дипломатии нет. Помню, в ту пору, когда Коллонтай была послом, ее имя сопровождалось неизменным комментарием: «Александра Михайловна знает Скандинавию, как никто лучше — у нее там еще старые связи...»

И вот встреча с Александрой Михайловной в Подмосковье и эти ее слова о главном достоинстве дипломата: «Искусство завязывать отношения и развивать их...» Сознаюсь, я часто обращался в своих мыслях к этой встрече и к этим словам Коллонтай — в них есть материал для раздумий. Как бы это было благодарно, думал я, побывать в Стокгольме и в живом общении с кругом людей, который был здесь кругом Коллонтай, нет, пожалуй, даже больше — миром Коллонтай, исследовать, как эти связи устанавливала она, устанавливала и развивала. Да, повидать людей, знавших Коллонтай, побывать в местах, связанных с ее именем, быть может, ознакомиться с письмами, которые написала Александра Михайловна своим шведским корреспондентам. Мне было известно: Александра Михайловна, как никто другой, умела писать письма — искусство, к сожалению, утраченное в наше время. Ее переписка с некоторыми ее шведскими друзьями берет начало в истоках века и продолжается на протяжении десятилетий.

И вот стокгольмское лето 1968 года.

Солнце затопило город, и люди ищут спасения на зеленых островах парков. В полдень в городе так тихо, будто это не полдень, а полночь. Редко-редко пройдет ватага заморских туристов, как все туристы суматошно-крикливая, и потом тишина и ветер долго еще не могут отмыть их голосов и сладковато-пряного запаха их сигарет — казалось, и то и другое впеклось в стокгольмский гранит.

Но тишина обманчива. Город жив, и у него есть свой кратер, где день и ночь клокочет лава. Кратер этот — площадь у торгового центра США. Она вечно ненастна грозовым ненастьем гнева:

— Янки, вон из Вьетнама!

Ничто так не волнует сегодня Швецию, как Вьетнам.

И между Швецией и Вьетнамом сегодня существует своеобразный воздушный