class="p1">Почему-то знакомая церковная связь еды и смерти на этот раз не вызвала у Луки брезгливости, он сжал сухарики в кулаке и с наслаждением захрустел.

– Ты чё ничего не ешь? – вопрос отца Демьяна диссонировал с тем, что Лука прямо сейчас делал.

– В смысле?

– Ты знаешь, про что я, – и Лука действительно понял, о чём он. – Короче, отец постник… Мне тебя ещё живым в Москву посылать.

Лука видел, что священник ждёт, терпеливо, но требовательно, и, набравшись смелости, тихо, как на исповеди, сказал одно слово.

Отец Демьян откинулся на спинку стула и удивлённо переспросил.

– Ой, ну ты как с другой планеты, – включил свою бодрую скороговорку. – Какое ж лето в деревне без мух? Все мы твари Божьи: и таракан, и муравей, и мухи несчастные…

Макнул сухарик в мёд и отправил в бороду. За этим последовал орех, который он также искупал в меду. Лука решил поступать по его примеру.

– Вам-то хорошо, – не выдержал он, – у вас их тут нет.

– Они везде тут… Ещё и кусачие бывают! Пауты! Слыхал про таких? Слепни! В детстве оторвёшь задницу и высасываешь сладость. Жутко, конечно, звучит! – он засмеялся.

Лука чуть не подавился, а лицо священника сделалось озорным, будто у него родилась какая-то новая хохма. Мгновенье подумав, он не произнёс её и погрустнел. Вздохнул и мягко хлопнул в ладони:

– Смотри, ты не загоняйся. А то придётся писать житие «Лука, от мух умученный». Короче, вообще не вопрос, всех изведём до единой! Если что, можешь кушать у меня…

В коридоре своей зимней конюшни он подвёл его к полкам с книгами в затёртых переплётах.

В основном это была фантастика – Брэдбери, Жюль Верн, Иван Ефремов. Здесь же стояли книги Толкина и Льюиса. Было и несколько старых, ещё советских журналов «Наука и жизнь» и «Техника – молодёжи».

– Извини, запасы скромные. Но может, чего и найдёшь.

– Это ваши?

– Все мои. С детства – мечтатель…

Пока Лука перебирал книги, некоторые из которых почти рассыпались, и решил взять кирпич «Властелина колец» в обложке поновее, отец Демьян удалился вглубь сумрачного помещения и вернулся с баллончиком дихлофоса. Баллончик был старый, но всё равно яркий, красно-жёлтый.

Лука принялся за дело. Он ворвался к себе сквозь сонное жужжание, как ангел возмездия, и начал брызгать яд во все стороны, не заботясь о дозировке. Пускай отравится, но всех их убьёт. Он направлял струю на потолок, где мух темнело всего больше, как семечек подсолнуха, на пол, по которому ползли упавшие и отравленные. Мухи озверели, разжужжались, стали носиться туда-сюда… Одна, павшая, внезапно взяв высокую ноту тревоги, взмыла и стукнулась о потолок. Другая вязала крючком возле самого пола, балансируя между слоями яда. Наполнив им комнату до краёв, Лука одурело покинул её и плотно закрыл дверь. Вышел на крыльцо, глубоко втягивая воздух. Наглая тварь зудела, забившись ему в ухо. Обморочные мушки мельтешили перед глазами.

Отдышавшись, он занялся кухней, залитой оранжевым светом позднего солнца. Мухи носились от холодильника к раковине. Их агония превратилась в танец теней, которые они отбрасывали в своих метаниях. Его мучительницы стали жертвами… Лука отогнал эту мысль, увлечённый одним – поскорей бы их всех прикончить.

Он закрыл дом и, зайдя за него, столкнулся с Христиной.

– Пошли лошадей встречать, – она дёрнула головой, отбрасывая прядь с лица.

Когда они проходили мимо ванны, где теперь замешивал раствор Саша, тот проводил их странным взглядом. Лука оглянулся и, встретившись с ним глазами, почему-то почувствовал неловкость. Христина объяснила: к вечеру лошади сами подтягиваются к дому, поскольку знают, что им насыпан овёс. И правда, они уже толпились поблизости, понурые, с усталыми головами, подвигаясь всё ближе, но как бы нехотя, лениво, каждая сама по себе… В табуне выделялся рослый чёрный жеребец, тот самый Кодар, который испачкал Луку в реке. Овчарка бегала вокруг, опасно дыша, лошади косились на неё и шли всё плотнее.

Христина вдруг закричала, захлопала в ладоши и резко засвистела. Он залюбовался: грудь её вздымалась под тельняшкой, вдоль спины чернела длинная литая коса. Лошади застучали копытами и, толкаясь, побежали во двор. Одна из них издала боевое ржание.

Христина вспомнила, что батюшка велел его кормить, и отвела в ту же светлую комнату.

Она разогрела и наложила гречневой рассыпчатой каши, уже перемешанной с говяжьей тушёнкой, шмякнула в эту плошку пюре, выложила на отдельной тарелочке малосольный пупырчатый огурчик, под конец напоила травяным чаем.

Вернувшись к себе, Лука прошёл по тёмным трупикам до кровати. Сладковато воняло ядом, зато было тихо. Он открыл окно, достал тетрадь и принялся водить ручкой. Он сам не знал, с чего начать, и, как заправский романист, стал записывать имена волнующих его героев, обводя каждое рамочкой. Первой почему-то написалась Леся, хотя он думал о ней редко. Он чувствовал непонятную смутную вину перед её призраком. Домашних он записал по отдельности. Четыре буквы «Папа» – приподняв бровь и невесело вздохнув. «Мама», «Бабушка», «Тим» – опустив губы вниз. Добавил последней Чичу и легко усмехнулся. По ней он определённо скучал. А по остальным? При мысли о них он сразу вспоминал удар по лицу и ощущал на расстоянии, как отец дышит гневом.

За эти дни он не раз представлял покинутый дом, но всегда обида повисала тяжёлым замком на двери, и он поворачивал вспять.

Видимо, они не сказали отцу Демьяну, что́ он наделал. Может, простили? Вряд ли. Если он приедет, покоя точно не дадут. Он-то им ничего не простил и ни в чём не верит. Особенно ему, папе. Лука начал писать имя «Авель», но после первой буквы передумал, из суеверного страха. Чтоб не приманивать.

Лука записывал сегодняшний день мелким насекомьим почерком, который разобрать мог только сам, как бы таясь от возможного читателя.

Теперь он вполне чувствовал то, что безотчётно знал всегда: писать стыдно. Стыдно писать о себе и о том, что для тебя важно. Как будто исповедь. Наверное, поэтому так сложно.

Однажды он ехал в метро рядом с женщиной, у которой был лихорадочный блеск глаз и нездоровый румянец. Когда поезд вырывался из тоннеля на поверхность, она зорко смотрела за окно и начинала что-то строчить у себя в блокноте. Лука смотрел на неё украдкой и испытывал ужасный стыд за неё. Не дай Бог стихи. Он мысленно умолял её прекратить, торопил приближение своей станции.

Сейчас, начиная новый дневник, он видел, что язык наблюдений за собой и за жизнью становится легче и прозрачнее, чем раньше, почти без метафор и цветастостей. Прежний дневник Луки был полон московской горячки, а в