«Ты говоришь дело, ты определенно говоришь дело...» Только в конце беседы, когда один из наших удачливых капитанов, чье судно вопреки блокаде возвратилось в порт — и кажется — не однажды с рыбой, когда этот капитан сказал, что ему не страшна война, Нансен нахмурился: «Кто говорит, что война ему нипочем, не понимает ни в войне, ни в жизни...» Я потом часто вспоминал эти слова Нансена. По-моему, он был одним из тех, кто и умом и сердцем познал трагедию войны. Познал еще до того, как увидел все ее несчастья, а увидеть ему пришлось много. Познал и явился горячим сторонником того, что позже получило название коллективной безопасности.

Да, он считал, что новое такое несчастье можно предотвратить, если удастся создать суд справедливости народов, союз народов. Этот союз народов он хотел видеть в лице Лиги Наций, он был горячим сторонником ее идеи, он верил в Лигу Наций. Норвегия, воздавая должное престижу Нансена за рубежом, поставила его во главе своей делегации в Лиге Наций. Но обязанности Нансена в Лиге Наций неожиданно обрели глобальные размеры. Неожиданно? Нет, в этом была своя закономерность. С тех пор как было подписано перемирие, прошло полтора года, однако все еще в разных местах земного шара, в ее далеких углах жили тысячи и тысячи пленных. Задача заключалась в том, чтобы вернуть их на родину. Как считали повсюду, во главе этой работы должен стать человек, который заслуживает всеобщего уважения и своим душевным величием. Было названо имя Нансена. Говорят, поначалу он отказался. Я понимаю его. Он — ученый и не мыслил своей жизни без науки. В трудную для Норвегии пору он принес ей в жертву свои творческие интересы и мечтал вернуться к делам науки. Но разве страдания, которые теперь пали на голову сотен тысяч невинных людей, заслуживали меньшего участия? Нансен согласился. Так он стал верховным комиссаром Лиги Наций по делам военнопленных. То, что сделал тогда он, известно: почти полмиллиона пленных, которых разбросала война по всей земле, — если мне память не изменяет, пленные находились в двадцати шести странах, — вернулись на родину.

Мой собеседник снял шляпу и положил рядом. Солнце забиралось все выше, и тень от большого здания музея становилась заметно короче. Несмотря на близость воды, ветер не умерял жары.

— Помните эти слова Нансена, которые он сказал удачливому капитану в старом Бергене: «Кто говорит, что не боится войны, не понимает ни в войне, ни в жизни»? — поднял на меня глаза Ларсен. — Наверно, и сам Нансен возвращался к этой мысли не раз!.. Наверняка возвращался! ...Едва было покончено с проблемой военнопленных, возникла новая — беженцы!Да, война вызвала невиданное доселе движение народов! Смертельное дыхание огня (это способен сделать только огонь!) заставило людей оставить родные очаги, землю, могилы детей и отцов и устремиться навстречу неизвестности и нужде. Эти тысячи одиноких, нежелательных, безработных и нищих людей продолжали нести бремя войны и через годы и годы после того, как она кончилась. Если все проблемы с военнопленными были решены, как только они вернулись на родину, то здесь все было много сложнее. Речь шла о том, чтобы поселить беженцев, дать им работу, уравнять их в правах и в быте с остальными гражданами. Короче, Красный Крест просил Лигу Наций назначить верховного комиссара по делам беженцев. Лига Наций предложила Нансену взять эти обязанности на себя. Нетрудно себе представить, в какое положение это поставило его — масштабы этой работы во много раз превосходили размеры работы с пленными, там речь шла о сотнях тысячах, а здесь — о полутора-двух миллионах. Нансен дал себя уговорить. Уже начав эту работу, Нансен обнаружил, что она непредвиденно осложнилась из-за того, что беженцы не имеют паспортов. Да, беженцы не имели документов, удостоверяющих личность, и по этой причине правительства отказывались иметь с ними дело. Как это было с Нансеном неоднократно прежде, он решил эту задачу просто: создал новый паспорт для беженцев, нансеновский. Однако паспорт не решал всех проблем, да и не мог решить. Надо было найти место на земле, где бы могли поселиться беженцы, и создать им условия для жизни. Нансен действовал убеждением, стремлением пробудить совесть мира. Чтобы решить эту задачу, требовались немалые средства. Их у Нансена не было. То, что могли предоставить соответствующие международные фонды, не давало возможности покрыть и части расходов. Лига Наций выразила доверие Нансену и оставила его едва ли не один на один с его новыми обязанностями. Простите меня, но это мое мнение, и я за него отвечаю: ему взвалили на плечи гору и сказали, чтобы он нес. Взвалили и разбежались по сторонам: как у него это получится? Он — совестливый человек, он пытался нести эту гору, но это не так легко... Трагедия мира стала его личной трагедией. Да, начало того, что произошло с ним в мае тридцатого года, надо искать здесь...

Мой собеседник печально смотрел на шалаш музея — Ларсен явно давал мне возможность до конца проникнуть в смысл слов, которые он произнес только что.

— Как это на первый взгляд ни парадоксально, бедствия, вызванные войной, с годами не уменьшались, а возрастали, — продолжал Ларсен. — В том, как одна беда следовала за другой, был свой цикл, своя логика: военнопленные, беженцы, голод, Да, проблема беженцев была много больше проблемы военнопленных, а проблема голода значительно превосходила проблему беженцев. Вот где Нансен почувствовал, как он одинок! Но вот что характерно: здесь, на Западе, понимали народы и отказывались понимать правительства! Отказывались понимать!.. Известно, что советский режим внушал на Западе страх. Желание Нансена помочь русским приравнивалось к усилиям укрепить Советы, помочь им совладать с испытаниями и выжить. В этой связи и в самой Лиге Наций, и у большинства правительств Нансен не находил поддержки. Поистине у него было такое ощущение, что он бьется головой о стену!.. Однако он не был бы Нансеном, если бы пришел в отчаяние. Его поддерживали народы и не поддерживали правительства? Ну что ж, он через голову правительств обращается к народам!.. Да, он человек отнюдь не революционных взглядов, даже наоборот, в какой-то мере консерватор, обратился к методам революции: через головы правительств — к народам! Да, он решил создать свой фонд помощи голодающим и встал во главе сбора средств. Он полагал, что нигде личный пример не может быть так действен, как здесь, и отдал фонду всю Нобелевскую премию. Когда датский издатель Эриксен решил вознаградить его и вернул ему эту сумму в качестве своеобразного дара, он отдал фонду и