надо было возвести над ним крышу и трижды выкрасить, чтобы краска, как броня, охранила дерево. Но в облике корабля, наверно, что-то утратилось от той далекой поры, когда он прошел своей знаменитой ледяной дорогой. В облике корабля?.. Но ведь не все же можно обернуть в непробиваемую броню олифы и краски?.. Унты и куртку Нансена, например, не окрасишь и шкуру белого медведя, что лежит в каюте ученого, тоже не перекрасишь — они сохранились в том виде, в каком были при Нансене, хотя, быть может, и утратили тепло прикосновения рук человека — человек уходит, и вещи остывают. И все-таки «Фрам», как я увидел его в то памятное майское утро 1968 года, рассказал моему сердцу о Нансене много и во многом помог понять его натуру.

«Фрам» — это дом Нансена во льдах. Дом человека, который видит сегодня то, что ожидает его через месяц, и через год и решительно не намерен ничем пренебрегать. Если есть два типа ученых: те, что парят в небесах, и те, что ходят по грешной земле, — Нансен принадлежит ко вторым. Как ни дерзки его мечты и замыслы, он понимает, что экспедицию надо уметь снарядить. Я представляю, как задолго до того, как корабль уходил в дорогу, в записной тетради Нансена возникал список вещей, которые надо взять. Сотни, тысячи вещей. Самых разнообразных. Тетрадь всегда была под рукой и ежеминутно, ежечасно в нее могли быть внесены все новые вещи. «Не забыть — записать! Не забыть!» Корабль, как бы мал он ни был, это город, а может быть, даже страна в миниатюре. Поэтому человек, вставший во главе экспедиции, точно взял под свое начало целый мир вещей. Легче всего пренебречь всем, что прямо тебя не касается. Однако это, как показывает опыт, до добра не доводило. Впрочем, это же удовольствие все оглядеть, все ощупать своими руками, до всего доискаться, все понять.

Я иду из каюты в каюту — двери подняты высоко, и такое впечатление, что ты входишь в каюту через окно и из окна выходишь. Аптечка. Пузырьки из грубого, часто цветного стекла — тот век! На каждом надпись. Тщательно выведенная. Фаянсовая посуда аптеки — лекарства приготовлялись тут же. Видимо, готовил их врач. Его кабинет рядом. Он и терапевт и хирург. На столе — инструментарий. Главным образом хирургический. Выстроились, как на параде, шприцы, металлические бандажи, скальпели и пилы. Дело не шуточное, может дойти и до скальпеля с пилой.

Время выветрило запахи даже на судовой кухне. Остыла плита, и никель стал синим. Однако все здесь точно и целесообразно. Как, впрочем, и внизу, где, судя по всему, был склад продуктов и снаряжения. И еще ниже, где стоят, точно присмирев, рабочие лошади корабля — его машины. Кстати, в машинном зале свежей краски меньше, и такое впечатление, что здесь было так, как при Нансене.

И есть еще одно место, где все сбережено, как при Нансене — в рабочих каютах ученого. Ружья разных калибров и типов, их много — вряд ли Нансен ходил с ними на белых медведей специально, но обороняться приходилось и ему. Есть рисунок Нансена, который воссоздает такое единоборство. Судя по рисунку, как, впрочем, и по описанию, которое имеется в книге Нансена, единоборство было кровавым. Не обошлось без ружья, да и нож был под рукой. Теперь нож — в кожаных ножнах. Поодаль — лыжи, много лыж. Сани. Фотоаппараты. Даже кинокамера, деревянная на громоздком штативе. На полированном дереве камеры надпись — «кино». Одежда Нансена. Шуба мехом наружу. Унты. Папаха. Я узнаю эту шубу и папаху — помнится, есть арктическая фотография ученого, снятого в этой одежде. Черная куртка с металлическими пуговицами. Тоже вспоминается по портрету, на этот раз рисованному — рисовал Нансен. На столе — шкатулка, в такой хранят дневники. Лист бумаги и перо подле, как подле стеариновая свеча и коробок со спичками. Видно, писал ночами, если ночью можно назвать в длинной полярной ночи время сна.

И еще: наверно, не все время было отдано работе, даже когда корабль останавливался, вмерзшись в лед. В кабинете Нансена я видел футляр со скрипкой, а в кают-компании маленькое пианино с бронзовыми подсвечниками. Кажется, играл и Нансен. Играл и тогда, когда корабль скрипел, зажатый льдом. Наверно, в этом была потребность сердца. Нансен — натура артистическая. Музыкант, художник. Быть может, музыка была тем средством, которое возбуждало душевную энергию людей, вызывала ассоциации, нужные людям, чтобы победить одиночество.

Уже покидая корабль, я отыскал директора музея. Им оказался человек уже преклонных лет, вполне могущий быть современником Нансена. Мы разговорились — Нансена он не знал, но знаком со всеми, кто был близок к ученому.

— Вам надо поговорить с Оддом Нансеном, сыном ученого, — сказал он.

— Это возможно? — спросил я.

— По крайней мере, можете попытаться. Я дам вам адрес.

Он взял телефонную книжку и отыскал номер телефона и адрес Одда Нансена.

— Пожалуйста. Это в самом центре города, неподалеку от королевского дворца.

3

Как советовала многомудрая хранительница библиотеки, на другой день я нашел на карте Осло улицу Нансена (она оказалась где-то за парком Вегеланда), сел в трамвай и поехал. Человек в брезентовой куртке, с виду рабочий, на мой вопрос, где дом Нансена, улыбнулся и приподнял ладонь — улица забирала в гору. Я разыскал обозначенный у меня в книжке дом за номером семнадцать, но немало был удивлен, узнав от женщины, которая вышла на мой звонок, что дом Нансена за номером пятнадцать. «Белый дом, — заметила она. — Белый». Действительно, пройдя по дорожке, усыпанной щебнем, в глубь соседнего двора, я увидел белый дом, состоящий из двух сомкнутых домов, напоминающих раскрытую тетрадь для рисования. Именно тетрадь для рисования, а не обычную тетрадь, так как дом был невысоким, однако продолженным вширь. Я вспомнил описание «Пульхегды», которое прочел в книгах о Нансене, и легкое сомнение прокралось мне в душу. А между тем навстречу мне вышел молодой человек в голубой холщовой рубашке — с виду ему было не больше тридцати пяти, то есть он был в том возрасте, когда норвежцы еще говорят по-английски — старше сорока таких все меньше.

— Это дом Нансена? — спросил я.

— Да, конечно, — отозвался он.

— «Пульхегда»? Институт Нансена? — спросил я и при этом не без робости оглядел деревянный дом, соизмеряя его со словом, которое только что произнес — для института этот дом был слишком скромен.

— Нет, «Пульхегда» на другой улице Нансена! — произнес норвежец и при этом улыбнулся так, будто в