Очевидно, чувствуя, какого смысла и значения для нас был исполнен каждый его шаг к шкафу, где хранился каталог Нансена, и к Нансену, почтенный хранитель рукописного отдела шел с осанистой важностью, и мы с Рюдом должны были употребить усилия, чтобы не обскакать его и не прийти к заветной цели раньше, чем там будет хранитель библиотеки. Но, мобилизовав все свое самообладание, мы придали своим лицам и движениям ту же осанистую важность, что и человек, идущий впереди, и были у ящиков даже с некоторым опозданием. По крайней мере, хранитель рукописей успел выдвинуть ящик, обнаружить первое чичеринское письмо и, обернувшись к нам, даже поднять седую бровь, будто говоря: «Господа, я могу и захлопнуть ящик!..» Короче, через полтора часа, потраченных на исследование каталога, я знал, что в библиотеке должны быть письма Нансена его русским корреспондентам, в том числе Чичерину. Впрочем, не только ему. Однако имеются ли эти письма на самом деле и что это за письма?

— Карточка в каталоге, разумеется, это еще не письмо, — со все тем же обстоятельным достоинством заметил хранитель рукописей. — Все, что нам удастся обнаружить, будет завтра в десять утра лежать вот на этом столе, отмеченное полосками зеленой бумаги, вот такой...

А я смотрел на эту бумагу, действительно неудержимо зеленую, думал: каким мне покажется этот цвет завтра в десять, цветом печали или все-таки радости, каким был он изначально?

6

Стоит ли говорить, что я покинул библиотеку с ощущением тревоги. «Карточка в картотеке, это, разумеется, еще не письмо», — повторял я слова хранителя рукописей. Хранитель был прав: я явился в библиотеку не за карточкой, а за письмом. И у меня бывало: карточка есть, а письма нет. А в данном случае речь идет не об одном письме, а о трех десятках.

Когда на другой день я прибыл в библиотеку и в условленном месте встречи Рюда, на мой молчаливый вопрос: «Как?» он ответил правильной русской фразой:

— А почему бы письмам не быть? Они должны уже лежать на столе...

Мы устремились в рукописный отдел. Теперь уже я сдерживал себя, чтобы не обойти на повороте Рюда. Точно чувствуя это, Рюд прибавил шагу, взял дверь на себя. Зеленый цвет, цвет листвы, одевшей деревья, цвет солнечных полян, цвет весны не мог быть цветом печали!.. На столе, на том самом месте, которое указал накануне хранитель, возвышалась пирамида папок, расцвеченных зелеными закладками, которые, едва мы открыли дверь, встрепенулись, как штандарты на флагштоках.

Я читаю письма Нансена и вспоминаю замечание одного норвежца, которое услышал накануне: «Он был вроде заставы на границе между двумя мирами — его придумали строптивые соседи, которые так далеко зашли в своем гневе, что забыли, как говорить друг с другом, как друг к другу обращаться...» Наверно, это мнение в чем-то ошибочно, но в нем есть и нечто справедливое: действительно, этот суровый и добрый человек был вроде всемирной конторы добрых услуг, в своем роде посредником, честность которого никогда не ставилась под подозрение. Это было трудное время, для Советской страны в особенности. Блокаде военной сопутствовала блокада дипломатическая. В этих условиях приход Нансена в Лигу Наций явился обстоятельством счастливым. Хотя Советская страна не была тогда членом Лиги Наций, решающим моментом в назначении Нансена на этот пост, было то, что ему доверяла и с ним согласна была иметь дело Советская страна.

В той цепи дел, которые возникли у Республики Советов с зарубежным миром, особенно трудны были отношения с Америкой и Францией. Если же говорить о проблемах военнопленных и беженцев, то именно с этими странами Советская страна и должна была решать эту проблему. Тысячи и тысячи человеческих судеб были поставлены в зависимость от таких правительств, как американское, которое, замкнувшись в своем воинственном антисоветизме, отказывалось от контактов с СССР, или французское, которое долгое время было щитом контрреволюции. Вот и получилось, что посредничество Нансена было полезно. Великий человеколюб, он немало сделал, чтобы в этом частном вопросе было установлено какое-то взаимопонимание и тысячи людей обрели бы кров, семью, работу и в конце концов жизнь.

В письмах к Чичерину Нансен, как надлежит быть посреднику, дружески лоялен к одной и другой стороне. С той обстоятельностью и точностью, на какую он способен, он излагает факты.

«В только что полученной мною телеграмме Американское правительство просит меня продолжить от его имени работу по репатриации американских граждан, все еще находящихся в России, — телеграфирует Нансен Чичерину 23 июля 1920 года. — Оно утверждает, что обычные правила для отъезда иностранцев из Америки в значительной степени были изменены ради русских, имеющих симпатии к коммунизму, которые пожелали уехать в Советскую страну. Этим людям разрешено уехать по предъявлении удостоверения личности и подтверждения национальности. По этому плану каждый месяц из Штатов в Россию уезжает от пяти до шести сотен русских граждан. Правительство США надеется, что Вы позволите американцам как можно скорее уехать из России по принципу взаимности... Учитывая наш разговор и высказанное Вами желание пойти навстречу Американскому правительству, я осмеливаюсь выразить надежду на скорое урегулирование этого вопроса для выгоды и удовлетворения обеих сторон».

Характерно, что нет письма, в котором бы Нансен ограничился бы только изложением фактов — в каждом письме присутствует мнение Нансена. Нередко оно (и это, наверно, похоже на Нансена) жестко, но всегда определено доброй волей.

«...Я искренне надеюсь, — сообщает он в телеграмме Чичерину от 26 августа 1920 года, — что можно достичь соглашения, способствующего возвращению ваших граждан из Америки, и, если я смогу помочь чем-либо в этом отношении, пожалуйста, дайте мне знать... Я убежден, что разрешение американцам, задержанным в России, как можно скорее вернуться на родину могло бы способствовать решению этого вопроса (то есть возвращению наших граждан на родину. — С. Д.)».

Разумеется, Нансен понимал, что в том ответственном и деликатном качестве, которое он взял на себя, став Верховным комиссаром Лиги Наций, он обязан быть лояльно-корректным со всеми, не обнаруживая ни дружбы, ни неприязни. Собственно, это проистекает из самого положения о Верховном комиссаре. Однако отношения, которые сложились у Нансена с Чичериным, были сильнее статута. Поэтому когда речь шла все о тех же американских военнопленных, Нансен мог телеграфировать Чичерину:

«...Будучи уверенным, что в конечном счете Вы освободите американцев, я осмеливаюсь, как друг, предложить Вам ускорить их освобождение».

И в следующей телеграмме он как бы