России, и это было главным. Всем остальным можно было пренебречь, в частности тем, что Нансен никогда Колумбом не занимался, да и в самой деятельности норвежца было мало точек соприкосновения со всем тем, что отождествлялось с фигурой Колумба. Тем не менее Горький хотел, чтобы книгу написал Нансен.

«Высокоуважаемый г-н Нансен!

У меня к Вам большая просьба, я хочу просить Вас... написать биографию Христофора Колумба, ибо совершенно необходимо написать эту биографию для детей, и я уверен, что никто не сделает это лучше Вас. Прошу Вас настоятельно взять на себя этот труд. Вы видите жизнь таким ясным умом... Вы — человек непоколебимого мужества. Вы дадите детям немного Вашего таланта и Вашей души... Война разразилась по нашей вине, по вине взрослых, не так ли?.. Нужно рассказать детям о жизни великих людей земли, чьей целью являются прекрасные благородные действия великих людей, стремившихся достичь своих высоких целей. Я прошу Уэллса написать биографию Эдиссона, Ромена Роллана — Бетховена, сам я попытаюсь написать биографию Гарибальди и т. д. Все книги будут изданы мною...»

8

Здесь мне хотелось сделать одно отступление.

Человек терпимый, Нансен был снисходителен к порокам того общества, в котором жил. Он прощал ему врожденные его пороки и готов был их не видеть. Не видеть тогда, когда общество так жестоко наказывало Нансена. К счастью, многие из тех ударов, которые ученый мог принять при жизни, обрушились на него уже после смерти. Обрушились с такой силой, что будь он жив, ему бы, пожалуй, не сдобровать.

В дни пребывания в Норвегии я был в гостях у писательницы Торбург-Недреос. Ее повести, написанные с той свежей ясностью, какой дышит ветреный фиорд, на берегу которого стоит ее дом, изданы у нас. И сама Недреос и ее муж Аксель — антифашисты, для которых победа над фашизмом стала в подлинном смысле этих слов возвращением к жизни. Я пробыл у Недреос день — мы сидели у распахнутой двери ее дома, которую вернее было назвать воротами, так она была широка, и смотрели на фиорд.

— Среди тех, кто был рядом с Нансеном, и которых он мог назвать друзьями своими и, пожалуй, вашими, были такие, кому время отказало и в первом и во втором, — сказал Аксель.

— Вы имеете в виду... некое лицо, которое было секретарем Нансена? — спросил я — нелегко было назвать имя человека, о котором говорил Аксель.

— Его, — ответил мой собеседник.

— Ну что ж, в этом есть своя закономерность: добро всегда было щитом для зла, — был мой ответ.

Да, я счел это закономерным и даже объяснил некоей формулой, однако, сознаюсь, внутренне содрогнулся, когда представил себе рядом с Нансеном человека, которого имел в виду Аксель.

Наивно думать, что в той свирепой борьбе, которую вели два мира, не было сил, стремившихся подчинить имя Нансена своей корысти. Такие силы были. А коли так, то, наверно, эти силы должны были обрести способность в такой мере менять кожу, чтобы это не мог распознать даже такой знаток природы, каким был Нансен.

В той стопе писем, которые я прочел, были такие строки.

«...Капитан Квислинг был дважды в Харькове, на Украине, как мой представитель во время нашей работы по борьбе с голодом. Сначала он был там с 22 февраля по 22 сентября, а затем он вернулся и опять был там с 23 марта по 23 сентября... Он — хороший друг России и думаю, что не будет никаких трудностей в получении визы для него».

Вот так-то!

Разумеется, Квислинг как таковой для нас не существовал — его легализовал для нас Нансен, назвав своим представителем. Однако многоопытный капитан, чья родословная начинается с Иуды, был тем волком, который пришел к людям в шкуре агнца. Двадцать лет он шел, одевшись в одежду нансеновской добродетели. Вначале, имея впереди живого Нансена. Потом — его имя. Чтобы нансеновская одежда была ему впору, он, разумеется, делал то, что делал Нансен. Возвращал на родину военнопленных. Переселял беженцев. Даже участвовал в оказании помощи голодающим. Чтобы закончить свой путь таким предательством, что само его имя стало синонимом клятвопреступления.

Говорят, фразу, которую я услышал от сына Нансена в то майское утро, случалось повторял и его отец: «Я не коммунист». Да, он этим хотел сказать: «Я готов иметь с вами дело, даже помогать вам, но только ради бога не принимайте меня за коммуниста». Время многое решило за Нансена. И на многое ответило за Нансена. И наверно, продолжает отвечать за Нансена. И один из этих ответов: история человека, на которого сослался там, в деревянном доме над фиордом, Аксель. Оказывается, на крутом повороте жизни, на самом крутом, когда мир неизбежно раскалывается на твоих друзей и врагов, враги Норвегии и Нансена оказались злейшими врагами коммунистов. Где-то здесь первопричина вопроса, который интересует и нас: Нансен мог быть человечески с тем миром, но гуманизм его, бессмертный нансеновский гуманизм был с нами. Всегда был с нами и на том крутом повороте, который мы пережили в годы войны, больше чем всегда. Следовательно, к тому, что сказало время, нечего прибавить. Время, оно, как природа, говорит окончательными категориями — оно может ответить позже, чем нам хочется, но его ответ всегда будет правдой.

9

В курсе своих дел с Нансеном Чичерин держал советского посла в Норвегии Коллонтай. С одной стороны — Чичерин, с другой — Коллонтай? Да, пожалуй, так. Коллонтай впервые узнала Нансена, когда была назначена в Норвегию советским торгпредом. Известно, что признание Норвегией Советской страны (первой в Европе признала Англия, второй — Норвегия) было подготовлено Коллонтай. В течение того года, который Александра Михайловна пробыла в Норвегии в качестве торгпреда, она много сил отдала изучению норвежской экономики, всего уклада хозяйственной жизни страны, а это было немыслимо без установления контактов. Коллонтай признавалась, что работа в Норвегии, в частности, заставила ее заняться всем комплексом проблем, относящихся к Арктике и Шпицбергену, проблем, в которых она тогда понимала мало. Если говорить о познании Норвегии, то велика была помощь норвежских друзей Коллонтай, в том числе и Нансена. Собственно, благодаря им Коллонтай улавливала то, что зовется у дипломатов температурой дня. А это требовало знаний немалых — вопросы, которые предстояло решить, были своеобразны: договор на тюлений промысел в русских водах, разработка недр Шпицбергена, создание смешанного общества по перевозке леса на норвежских судах.

Ум Коллонтай обладал завидным качеством: Александра Михайловна была не просто любознательным человеком, она была жадна до