я вижу его северную окраину, дом с площадкой на крыше, зеленый конус клена, под которым навеки лег Нансен, друг людей...

ДОРОГА ДЕСЯТАЯ

В ДОРОГЕ, В ПОИСКЕ

1

Мне сказали: «Никто лучше его не знает лондонскую русскую колонию того времени. Он помнит и Кропоткина, и Фигнер, и Ленина. К тому же в свои восемьдесят пять лет он сохранил завидную свежесть памяти». — «Он... русский?» — «Да, русский». — «И сберег язык?» — «Да, разумеется, хотя Россию покинул шестьдесят лет назад». — «Это что же, после первой революции?» — «После первой». Пока грохочущий поезд лондонской подземки стремил нас на северо-запад английской столицы, где жил Георгий Константинович Кунелли, я не скажу, чтобы интерес к человеку, которого мне предстояло увидеть, уменьшился. Как сообщил мой спутник, Георгий Константинович — профессор вокала, быть может, один из самых крупных мастеров, которых знает сегодня эта сфера музыкальной педагогики в Англии. Куннелли не оставляет педагогической деятельности по сей день, впрочем, последние годы педагогическую работу он сочетает с работой над книгой. Говорят, что предисловие к ней написал Поль Робсон...

Георгий Константинович встречает нас едва ли не на пороге своей квартиры.

— Ах, если бы вы знали, как я рад каждому человеку из России!..

Мы идем гостиной Куннелли, гостиной, которая одновременно служит ему и классной комнатой, — со стен смотрят его питомцы, среди которых нетрудно узнать созвездие больших и малых имен европейского кино и театра.

— Погодите, а верно ли, что была Сибирь в девятьсот пятом и был Байкал?..

— Верно, — произносит наш хозяин и открывает дверцу шкафа, стоящего в углу. — Вот тому доказательство... — На белую скатерть ложится камень, дымчато-серый, в ладонь. — Этот камень я подобрал на берегу Байкала в девятьсот восьмом и пронес через всю жизнь... как бриллиант.

— И знакомство с Кропоткиным началось с этого камня?..

Он встает.

— Почти... Кропоткин знал, что я бежал с Байкала, — произносит он не без труда, — видно, последний раз он говорил по-русски давно. — Пусть не смущает вас мой... русский язык, — замечает он вдруг. — Мне нужно полчаса, чтобы я его... наладил.

И действительно, его язык на глазах обретает и живость, и пластичность, и богатство лексики, и главное (это от смелости!) — юмор.

— Когда я первый раз пришел к Кропоткину, он косил траву в саду. Представьте старика с белой патриаршей бородой, который косит траву. Он это делал вот так. Сейчас я вам покажу...

Он точно берет в руки косу и, расставив ноги, коротко и сильно заносит ее, чтобы подсечь траву пониже. Это чисто педагогическая привычка: все, что он должен сообщить тебе, он показывает.

Потом он на минуту затихает, чтобы сосредоточиться и вызвать в памяти облик Веры Фигнер — манеру держать голову, смелый и тревожный взгляд ее глаз и ее голос... это самое трудное через десятки и десятки лет воспроизвести голос человека, но, кажется, ему удается и это. Здесь и наблюдательность художника, которому на роду написано видеть то, что не замечают другие, и чисто актерский дар, дар от бога — переселиться в душу и тело другого человека, перевоплотиться и, наверно, память, которую непросто сохранить в восемьдесят лет, память зрительная, еще больше — слуховая.

Плеханова Георгий Константинович встречал в Женеве вскоре после того, как пересек русскую границу. «Человек острого ума и истинно энциклопедических знаний, он был похож на свой голос — баритон!» Затем Георгий Константинович рассказывает, как разговаривал Плеханов с единомышленниками из России и как при этом держал перед собой руку, осторожно сжимая ее.

Потом, очень образно, он показывает, как говорил перед большой аудиторией Ленин, которого Георгий Константинович видел в Париже.

— Представьте себе небольшую сцену — три шага по диагонали. И все время, пока он говорил, он вышагивал. Это были его три шага — он говорил, продолжая ходить. Вот так...

На какой-то миг Георгий Константинович оглядывается на стол, где лежит круглый камень, будто взывает к нему, с ним советуется, набирается у него силы, потом встает и выходит на середину комнаты. Он вскидывает голову, стремительно и крепко идет по комнате, останавливается и, обратив взгляд вперед (аудитория там), произносит:

— Товарищи...

И в том, как произнесено это слово, слышится интонация, которую вы никогда не слышали, — в нем, в этом слове, и чувство общности с залом, и желание его убедить.

Я слушаю Георгия Константиновича, и у меня ощущение чуда: через добрых полстолетия, через хребты войн и революций, через потрясения своей собственной жизни человек донес нечто такое, что сделало вас соучастником событий, происшедших в начале века — точно сам день вашего рождения отодвинулся в глубь лет и к вашей жизни прибавилась жизнь человека, сидящего рядом с вами.

...А на скатерти лежит дымчато-серый камень, камень-бриллиант, камень-амулет, добытый больше шестидесяти лет назад на Байкале.

2

Впервые я увидел его на большом приеме в нашем лондонском посольстве. Седой старик, сутуловатый и крепкоплечий, рассказывал своему собеседнику нечто очень смешное — бокал с вином в руке собеседника подпрыгивал. То, что мне поведали о старике, немало заинтересовало меня. Горный инженер и парламентарий, кажется, из Уэллса, Стефан О. Дэвис в годы революции жил и работал в Донбассе, бывал в Москве и беседовал с Лениным.

— Ну что ж, я готов рассказать все, что знаю, — заметил он, протягивая мне руку. — Приходите завтра в парламент — лучшего места для такого рассказа не найти, — заметил мой новый знакомый и усмехнулся.

Предгрозовой вечер. Сухо. Только далеко за Лондоном над круглыми полями Северной Англии молния тревожит небо — гроза идет к Лондону.

Оказывается, имени Дэвиса достаточно, чтобы строгий страж, стоящий у входа в Вестминстер, взял под козырек.

В кулуарах парламента людно. Идет заседание парламента. Включены репродукторы — то, что происходит в зале, слышно во всех концах здания — вьетнамская проблема в повестке дня.

Дэвис приходит тотчас. Кажется, что огонь, бушующий в зале, выплеснулся на его щеки.

— А мы славно... придумали! — смеется он, оглядывая темные своды длинного и высокого зала, по которому мы идем, — как ни ярко электричество, его не хватает, чтобы высветлить зал. — Честное слово, славно придумали! Я вам все расскажу по порядку... Кажется, там сейчас наступит пауза, — указывает взглядом на дверь, из которой вышел. — Перед голосованием...

Мы спускаемся вниз — там в обширном подвале, в своего рода преисподней, то,