газета. И не только это. Английские друзья рады, что человеку, много лет работавшему рядом с ними, русское правительство доверило столь высокий пост. «Мы полностью отдаем себе отчет, какой мы чести удостоены, участвуя в славном движении в России» — это сказано газетой в связи с назначением Чичерина.

Но теперь тучи нависли и над Литвиновым: английские власти своеобразно зачли ему все, что он делал для освобождения Чичерина. Как это было с английскими властями прежде, однажды испытанное средство явилось для них превыше всех добродетелей и доблестей. Все, что совершили с Чичериным, с абсолютной пунктуальностью распространили на Литвинова. Русский революционер был обвинен во вмешательстве в английские дела, препровожден в Брикстон-призн и заключен едва ли не в ту же камеру, в какой сидел его товарищ.

Газете, которая лежит сейчас передо мной, наверно, не просто было откликнуться на происшедшее, однако она сообщила об этом событии на другой же день. «...Мы хотели высказаться на эту тему в прошлом номере, в разделе «Заметки и комментарии», — пишет «Колл», имея в виду арест Литвинова. — Однако типография лишила нас этой возможности. Так как заметка не была готова к моменту, когда «Колл» сдавался в печать, она не могла появиться в номере без того, чтобы не вызвать его опоздания. Мы не хотим обвинить в этом рабочих, чье служение свободной прессе в дни войны хорошо известно, однако полагаем, что должны дать это объяснение читателю».

Нам остается добавить, что Литвинов прошел путем Чичерина до конца и был обменен на Брюса Локкарта.

Случайно ли это?.. Вряд ли. Уже началась блокада Советской республики, и по всем, кто был ее солдатами или друзьями, был открыт огонь наижестокий... Кстати, наши британские друзья неизменно были с нами.

— Пожалуй, Джона Маклина не назовешь только другом русской революции, он был ее сподвижником, — сказал мне Андрей Ротштейн. — Человек великого мужества и верности идеалам рабочих, он был человеком и образованным и талантливым!..

Я много слышал об этом удивительном человеке, знал о недюжинных его данных, но для меня он был интересен и по другой причине: Джон Маклин был коллегой и сотоварищем Литвинова и на дипломатическом поприще, став первым консулом Советской страны в Шотландии, и в этом необычном для себя качестве явил силу духа немалую.

6

На аэродроме в Эдинбурге меня встретил Том Кембелл, историк и поэт, знаток русско-шотландских культурных связей, своеобразно и последовательно воплотивший свои широкие познания в исследовании жизни и деятельности двух сынов Шотландии: Бернса и Маклина. Однако Том Кембелл фигура настолько колоритная, что о нем стоит сказать подробнее. Советский ученый Братусь, прибывший на шесть месяцев в Эдинбург для расширения своих познании в области шотландской лингвистики, сказал мне о Кембелле: «В Шотландии не много людей, знающих Бернса так, как знает его он. Я убедился в этом, пройдя с ним шотландскими дорогами, которые были и дорогами поэта».

Три дня я путешествовал с Томом Кембеллом по Шотландии, повторил, в частности, маршрут, который он прошел с русским ученым, был с ним в шотландских домах, в том числе в его доме, много говорил с ним о Бернсе и Маклине, смотрел библиотеку Кембелла, состоящую из книг шотландских и русских, и по мере того, как наше путешествие продолжалось, я узнавал о знаменитом шотландце, ставшем у себя на родине консулом страны социализма, все новое и новое.

— Вся жизнь Джона Маклина связана с Глазго на Клайде, — сказал Кембелл. — Здесь он вырос, здесь стал вожаком рабочей рати. Я сказал: «Глазго на Клайде», Хотя можно было сказать просто «Глазго». Дело в том, Что река Клайд, на которой стоит Глазго, стала синонимом борьбы. Клайд — рабочая солидарность, Клайд — напор рабочего братства. Джон был и вожаком и трибуном Клайда. Когда на больших митингах докеров слово предоставлялось Джону и, подняв светловолосую голову, он шел к трибуне, зал закипал, будто море в предштормовой час. В отличие от многих рабочих вождей того времени, Джон Маклин был человеком высокообразованным, он окончил университет в Глазго, великолепно знал Маркса. Впрочем, это признавали и его враги. Судья, пославший его на каторгу, закончив чтение приговора, процедил гневно: «Вы, образованный человек, с кем себя связали?» Однако я, кажется, обогнал самого себя, — заметил Том Кембелл. — Эта история проигрывает, если ее не рассказать по порядку.

Мне было понятно желание Кембелла так поведать о жизни Маклина, чтобы не утратилось то главное, что в ней есть: борьба за счастье рабочей Шотландии.

Характерно, что, рассказывая о Маклине, Том Кембелл видел в его жизни те же черты, которые он рассмотрел в Бернсе: любовь к народной традиции, знание истории, ее далеких и близких истоков. Рассказ, начатый Кембеллом, продолжили его друзья, все, кто помнил Маклина в Эдинбурге и Глазго, кому это имя было дорого.

1 февраля восемнадцатого года Джон Маклин получил письмо от М. М. Литвинова: Советская республика просила Маклина быть ее консулом. Несколькими днями позже на фасаде дома — Глазго, Портланд Стрит, 12 — появилась эмалированная табличка: «Советское консульство в Шотландии». В консульство устремился поток посетителей, пошла корреспонденция. Однако, странное дело, поток писем неожиданно прервался. В консульстве стало известно: письма перехватывают и возвращают адресатам. На возвращенных письмах пометка: «Консульство не признано правительством его величества». Впрочем, власти не преминули обратиться и к более действенным мерам: 22 марта в консульство явились чины полиции и предъявили ордер на арест заместителю консула, 13 апреля был арестован консул. Этот процесс над шотландским революционером, ставшим советским консулом, поистине стал знамением той поры. Процесс над Маклином начался 9 мая в Верховной судебной палате в Эдинбурге. Накануне многие из тех, кто составлял рабочую рать Клайда, покинули Глазго и, образовав мощную колонну, двинулись в Эдинбург. Они шли всю ночь, освещая путь свой факелами.

В день, когда начался процесс, Эдинбург был похож на осажденный лагерь. В каменные артерии древнего города точно влилась молодая кровь: улицы Эдинбурга заполнили рабочие. Они расположились лагерем на ближних и дальних подступах дворца юстиции, оглашая улицы звуками боевых песен. А в это время во дворце юстиции уже читалось обвинительное заключение. В сущности Маклин обвинялся в измене.

Обвинительное заключение опиралось на тексты речей, якобы произнесенных в разное время Маклином. На суде говорили свидетели обвинения, свидетели защиты на суде отсутствовали. Двадцать восемь свидетелей обвинения, из которых двадцать три представляли полицию (при этом восемь были полицейскими, двенадцать — государственными клерками), пытались поддержать обвинительное заключение. Как свидетельствуют очевидцы, присутствовавшие на процессе, Маклин защищал