путешествие на развалины тюрьмы. Почему развалины? Дофтана рухнула от подземного толчка поздней осенью сорокового года — говорят, эпицентр землетрясения был где-то на Балканах, но сила его была такова, что в московских квартирах звенела посуда. Наверно, тюрьма завалилась потому, что стояла на старой соляной шахте, которая была вырыта чуть ли не древними римлянами, — известно, что Рим вывозил с Балкан не только хлеб и лес, но и соль. То, что я увидел, было и впечатляющим и грозным. На возвышенном берегу неширокой реки лежали горы битого кирпича, разделенные полуразрушенными стенами. Со времени катастрофы прошло почти пять лет, и стены затянула трава, а кое-где на них выросли даже небольшие деревца. Однако, как ни беспорядочны были руины и обильна зелень, они не могли заслонить в сознании узника Дофтаны облика этого здания, каким оно было до того, как подземный удар обратил его в руины, зловещего плана его казематов. Я помню, как мой румынский товарищ взбегал то на один кирпичный холм, то на другой, взбегал так быстро, будто сами эти каменные волны то возносили его, то низвергали, и кричал мне:

— Вот здесь была камера, в которой стоял радиоприемник — он принимал Москву!.. А переправили его в Дофтану, поместив детали в картошку!.. Да, в самую обыкновенную картошку! Потребовался всего мешок картошки! Один мешок!..

Потом, взобравшись на самый высокий холм, вдруг замирал:

— А вот здесь была камера Илие Пантилие — мы извлекли его в ту ночь из-под развалин. Он был... настоящий коммунист!

Помню, наше путешествие закончилось в дальнем конце Дофтаны, где одиноко стоял обломок стены — как мне помнится, это был край тюрьмы, дальше развалин не было.

— А вот здесь была одиночка Бужора. Именно одиночка со своим двориком — он был как бы отрезан от мира, совершенно отрезан... Сама камера метров восемь, а двор и того меньше — чтобы не сойти с ума, Бужор вырастил там некое растение, семена которого случайно занес туда ветер... Чтобы не сойти с ума, — и, помолчав, мой товарищ добавил: — В каких только грехах его не обвиняли! И главный: Ленин!.. А он не отрицал: знал Ленина!.. Знал!..

После поездки в Дофтану очень хотелось снова увидеть этого человека. Хотя бы просто увидеть. Был прием в нашем посольстве. Большой прием. Пятьсот приглашенных. И вот в этом людском море мне указали на человека с пепельными сединами, который, скрестив руки на худой груди, слушал своего собеседника, слушал молча и, казалось бы, безучастно. А потом поклонился собеседнику, при этом улыбка едва коснулась его тонких губ, и пошел прочь. Помню, он пробыл в посольстве не долго, при этом остаток вечера провел один. Тот раз я подумал: видно, он не очень хорошо себя чувствует на людях. Много лучше ему, когда он один. Позже я видел его дважды, при этом случайно или нет, но не слышал его говорящим — говорили другие, он молчал. Возникло желание узнать человека ближе, однако как подступишься к нему? И вот поездка деятелей румынской культуры в Советский Союз. Я знал: он приглашен участвовать в поездке, однако еще не ответил. Очевидно, ответить ему не просто. Для него Россия больше, чем для многих других. Вон сколько лет прошло с тех пор, как он ее покинул, сколько событий легло между той порой и нынешней. Дофтана и одиночка перед каменным квадратом дворика, где Бужор растил свой экзотический стебелек — тоже были в эти годы. Если уж побывать в России, наверно, Бужор хотел бы сделать это один, так, чтобы пройти по святым камням Ленинграда, войти в Смольный и одному, без свидетелей постоять в ленинском кабинете... Как я заметил, Бужор не всегда пренебрегал одиночеством.

— Скажите, пожалуйста, а делегация не минет Ленинград? — это спросил Бужор, где-то в сумеречных покоях дворца Ласкара Катарджи на Каля Викторией — он говорил и по-русски, но редко обращался к нему — французским он владел увереннее.

— Думаю, что... нет, — ответил я. — Москва, Ленинград — обязательно, возможно и Киев... Вы решили ехать, товарищ Бужор?

— Да, конечно, но... мне важен Ленинград.

— Смольный?..

Он как-то затревожился, будто яркий свет брызнул ему в глаза, часто заморгал.

— Да, да, Смольный.

И вот самолет держал курс на Москву, и в дальнем конце его, едва ли не у стабилизатора, сидел Михай Бужор, близко приникнув к иллюминатору.

А я смотрел на Бужора, думал: глаза этого человека, обращенные на заснеженное поле, выражают нечто очень большое, что происходит в его душе. В силу обстоятельств, наверно чисто случайных, я присутствую при событии, в котором, как в цейсовском стекле, четко, очень четко преломилась жизнь...

Мы прибыли в Москву и поселились в гостинице «Савой» на Пушечной. Пребывание делегации в Москве было строго расписано. Первый день: Оружейная палата. В те дни и для москвичей это было в диковинку: я пошел в Кремль вместе с делегатами. У румын есть характерный жест, выражающий изумление в его крайней степени: человек закатывает глаза в то время, как рука его с аккуратно сложенными пальцами взмывает над головой, при этом совершает движения, как если бы она наматывала нитки. Жест достаточно сложный, но выразительный. В этот день только этот жест был способен передать впечатление, которое произвели на делегатов сокровища палаты. Однако делегаты потратили так много энергии на осмотр палаты, что ко второму часу осмотра изнемогли и продолжали путь, как в тумане, повторяя едва ли не в полузабытьи: «Седла, обсыпанные бриллиантами!.. Седла!..» Позже, когда щедрые хозяева слишком перегружали программу, а это случалось часто, делегаты произносили: «Седла!» — и это значило: «Благодарю». Если сокровища Оружейной палаты требовали сил немалых и быстро утомляли, то сам Кремль, его архитектурные ансамбли воспринимались как воздух, — им можно было дышать бесконечно.

Вот и получилось в тот раз, что Оружейной палате мы с Бужором и Эджицио Массини предпочли Кремль и, прервав осмотр на седлах, обсыпанных бриллиантами, вышли на воздух и, обогнув Архангельский собор, остановились у борта дороги, за которой начинался Тайницкий сад.

— Не тот ли это кремлевский сад, где любил гулять Ленин? — поинтересовался Бужор.

Я сказал, что именно сад этот, и спросил Бужора, бывал ли он в Кремле прежде. Сознаюсь, что истинный смысл моего вопроса заключался, конечно, в ином. Поставив вопрос так, я хотел спросить Бужора, доводилось ли ему видеть Ленина в Москве или же все его встречи с ним происходили в Питере. Думаю,