партизанским деятелем-практиком, вряд ли он смог бы сделать для Пьемонта все, что сделал. Теоретик-марксист и воин-партизан — сочетание этих начал было замечательно в этом человеке, оно оказалось притягательным для многих, кто пришел в те памятные дни в Пьемонт, чтобы сражаться с фашизмом.

Террачини вышел мне навстречу, при этом, огибая стол, наклонился и положил перо — до того, как мы вошли, он писал.

— Мне сказали, что вы направляетесь в Геную с намерением отыскать все, что имеет отношение к конференции 1922 года? — спросил Террачини, и я подумал, что у него нет времени на экспозицию беседы, и он намерен сразу «брать быка за рога». — Это было нелегкое время, — сказал Террачини. — К власти еще не пришел фашизм, но его приход обозначился явственно. Назревала схватка. Рим, Милан, Генуя тех времен были похожи на города, находящиеся в осаде. Рабочая гвардия охраняла фабрики и заводы. Все чаще на площадях и улицах больших итальянских городов можно было встретить чернорубашечников. Именно в эту пору в Италию пришла весть о конференции в Генуе. Советским представителем в Италии был Вацлав Воровский. Я не однажды беседовал с ним. Это был интеллигент, знающий историю, философию, искусство. В такой же мере он был наторен и в вопросах экономики. Помню, что беседы касались экономических связей между нашими странами. Советская страна переживала тревожные дни. Это ведь был 1922 год. В Поволжье, на Украине, Северном Кавказе было засушливое лето — Россия голодала. Следовательно, речь шла и о том, как Италия и ее рабочий класс могут помочь России.

Я сейчас не помню, — продолжал Террачини, — говорили ли мы с Воровским о конференции в Генуе. Но я хорошо помню, что наша партия была серьезно озабочена тем, как охранить советскую делегацию от угроз, которые уже тогда раздавались в ее адрес и в прессе и на фашистских митингах. Помню также, что партия обратилась к наиболее верным своим кадрам из числа рабочих Милана, Турина и Генуи с призывом создать дружину для охраны делегации. Дружина была создана и выполнила свою нелегкую задачу. К чести советских дипломатов следует сказать, — заключил Террачини, — они завоевали заметные симпатии итальянского населения. В этой обстановке какие-то эксцессы, направленные против советских дипломатов, были затруднены. В свою очередь, это значительно облегчало выполнение задачи нашими дружинниками-коммунистами. Как вы знаете, конференция закончилась подписанием Рапалльского договора между революционной Россией и Германией — рабочая Италия отнеслась к договору с симпатией. Для нее он означал: Советская республика сделала важный шаг на пути к признанию своих прав, и итальянские друзья приветствовали это.

Я поблагодарил сенатора за беседу. Она была для меня тем более необходима, что вводила в атмосферу дипломатической Генуи и предваряла посещение древнего итальянского города, который волею судеб (именно судеб — об этом я скажу позже) стал своеобразным полем битвы.

Осенним вечером наш поезд отошел из Рима в Геную. Несмотря на то что по календарю была поздняя осень, над Римом безоблачно. Однако по мере того, как поезд удалялся от Рима, погода заметно становилась осенней. Лишь в самом начале пути море было открытым. У Генуи туман укрыл его. Когда же нас приняли горы, было такое впечатление, что поезд идет сплошным тоннелем — туман соперничал в плотности с камнем.

Итак, Генуя.

Но прежде чем отправиться в поездку по Генуе, может быть, было бы уместно представить читателю наших генуэзских друзей, благодаря участию которых нам открылся город.

Еще до поездки в Италию, друзья, бывавшие там, говорили мне, что в Генуе живет необыкновенно колоритный человек. Комиссар партизанской бригады в годы Сопротивления. Кажется, депутат парламента. Вдохновенный оратор и поэт. Человек живой, участливый, беспокойно-тревожный, ищущий. Несколько лет он единоборствует с недугом. Жил у нас — лечился и повсюду оставил множество друзей, друзей верных. Больше всего их среди писателей и врачей. Кстати, последним удалось вызволить человека из беды. Даже вернуть к работе. Имя этого человека: Сербандини. Впрочем, в Италии он больше известен под кличкой, которую обрел во время войны, — Бини. Рассказ о Бини увлек меня. Если человек заинтересовал, хочется представить его зрительно. Какой же он, Бини? — спросил я друзей. Ответ, который я получил, был более чем скуп: «Чем-то похож на молодого Дзержинского».

Но вот что интересно: как ни скуп был портрет, я узнал Бини. Его борода — клинышком, тонко оструганным, устремленным вперед, так же как глаза, которые точно заволок дымный огонь, выражали и порыв и энергию. Я живо представил его в лесах Пьемонта, говорящим с партизанами перед боем. Чем-то он был похож для меня на тех русских интеллигентов, студентов-выпускников или молодых инженеров, которые стали комиссарами в годы революции, не успев сменить форменную куртку на шинель и полушубок.

Однако пусть Бини расскажет о себе сам, о себе и о своих отношениях с Россией — думаю, что этот рассказ придется читателю по душе. Читатель ведь помнит: Бини — поэт.

БОЛЬНИЦА В МОСКВЕ

Сад у Красной площади,

где птицы

прыгают среди цветов, как дети,

где, счастливо улыбаясь,

женщины,

Поглядев, передают друг другу

Фотографию дочери моей.

Почему, товарищ из Вьетнама,

ты внезапно смолкнул

и улыбка

сходит с исхудалого лица?

Десять лет тюрьмы — я это знаю,

в тюрьмах бьют по голове — я знаю.

Знаю про три тыщи километров,

пройденных по партизанским чащам,

Знаю про детей — они родились

в те же годы, что и дочь моя.

«Отдохну, пройдет, —

ты отвечаешь, —

Скоро встану на ноги!»

Улыбка

озаряет вновь твое лицо.

Мы приехали из дальней дали,

мы из разных стран сюда собрались.

А в палате рядом с нами — русский,

большевик.

Ему когда-то

в маленькой донской станице

голову разбили мироеды.

Мы толкуем про свои болезни,

обсуждаем методы леченья;

говорим про печень и про сердце,

а могли бы говорить про годы

тюрем, забастовок и войны.

Как блестят глаза у вас, мой доктор,

черные, армянские, большие.

Сколько в них мужской упрямой силы,

мягкой нежности и доброты!

Помню, мои руки холодели,