Я был с делегацией, когда она смотрела Смольный, и я видел, как Бужор вошел в смольнинский кабинет Ленина, вошел едва ли не последним и, став поодаль, обвел его глазами, полными трудной мысли. Я не знаю, о чем думал в ту минуту Бужор, может быть, он вспомнил свою одиночку в Дофтане — из Смольного в Дофтану была прямая дорога, такая прямая, какой может быть только дорога на плаху... Бужор не принял смерть, но готов был ее принять — иначе в тот декабрьский день 1917 года он не явился бы в Смольный...

И вот я смотрю на старую фотографию, и она мне кажется символической: Бужор стоит у бюста Ленина...

ДОРОГА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЧИЧЕРИН ИДЕТ ПО ГЕНУЕ

Представляю себе состояние баталиста, которому необходимо воссоздать картину знаменитого сражения. В заповедный час он является на поле боя. Много лет прошло с тех пор, как рассеялся дым битвы. Там, где картечь перепахала поле, какой уже раз зацвели и отцвели сады. Неузнаваемо стало поле. Да здесь ли была битва? Здесь... И на какой-то миг человек заставляет себя забыть все, что совершали с этой землей годы. Он хочет увидеть поле таким, каким оно было в час ратного подвига. Увидеть и воспроизвести в своем сознании. Все, что напоминает человеку об этом дне, каким бы оно ни было малым, помогает ему увидеть картину отгремевшей битвы. И осколок снаряда, выкатившийся из свежевспаханной земли, и откос блиндажа, случайно оказавшийся не зарытым, и патронные гильзы, разбросанные вдоль дороги, — все способно встревожить человека и обратить мысленный взор на картину минувшего боя. И какое счастье, когда в дополнение ко всем этим находкам, которые вдруг сделались бесценными, повстречается старец с клюкой и, подняв над полем слабую руку, произнесет: «Как же не помнить? Помню!»

Нечто подобное испытал и я, когда почти через 50 лет после дипломатической баталии у Генуи прибыл в этот город, чтобы потревожить его древние камни.

Однако, прежде чем начать рассказ о сегодняшней Генуе, заманчиво перешагнуть почти полстолетия и представить себе Чичерина и его друзей, отправляющихся на Апеннины...

1

27 марта 1922 года.

На Виндавском вокзале бил колокол, мощный, точно с соборной колокольни — когда он бил, в вагонах звенели стекла.

Колокол пробил три, и поезд отошел.

Чичерин стоял у окна.

Туман, мягко размытый, мартовский, как вода. Где-то справа твердый луч, словно свет маяка, пропалил мглу, и кажется, что блик лег на воду.

Такое впечатление, что отошел не поезд, а корабль.

Начало плавания, долгого, наверняка трудного.

Второй раз, наверно, будет легче, а вот первый... Первое плавание.

И по давней привычке, трижды проверенной и доброй, поэтому доброй, захотелось прошибить эту вязкую пемзу тумана, опередить поезд, опередить на неделю, две, месяц и заглянуть в день завтрашний. Да что день? В месяц завтрашний, а может, послезавтрашний, и увидеть: чем завершится Генуя?

Как ты видишь предстоящий поединок? Что ждут от него они и мы?

Они?

Что ждет от него Ллойд-Джордж, например?

Идея Генуи возникла в Каннах, однако, если быть точным, она витала в воздухе и до Канн.

Вот уже три года, как кончилась война, но Европа все еще далека от того, чтобы встать на ноги. Крепнет убеждение: только две страны могут помочь этому — Америка и Россия. Америка — за тридевять земель, да и участие ее в европейских делах обусловлено корыстью слишком очевидной. А как Россия? Ее нефтью можно заставить вращаться все колеса Европы. Ее углем накормить все мартены. Ее металлом, ее лесом, ее пенькой...

Для европейских магнатов отношения с Россией обусловлены во многом тем, как будет решен вопрос со старыми русскими долгами.

Если Россия обнаружит покладистость, ей обещано признание и, возможно, техническая помощь.

Обнаружит ли Россия покладистость?

Некоторые из знатоков России (они всегда были — знатоки) считают, что это не бесперспективно.

Они уверены, что нэп означает союз Советской власти с буржуазией внутренней.

Следовательно, Генуя может стать союзом Советской власти с буржуазией внешней.

Нет, за рубежом в самом деле убеждены, что Советская власть сама собой переродится в нечто буржуазное. Очевидно, эта идея руководила и Ллойд-Джорджем, когда возникла идея Генуи. Что хотел бы увидеть он в самом приезде русских в Геную? Возвращение блудного сына в отчий дом?

Так думают о Генуе они.

А мы?

России пришлось в эти годы потруднее, чем Европе, много труднее.

Какой только огонь не опустошал ее в эти семь лет!

Мировая война, гражданская война, а вслед за этим интервенция. Голод. Да и теперь, он еще жжет русскую землю.

Для нас нет задачи более насущной, чем мир, а с ним придет деятельное общение с Западом. Хозяйственное, а следовательно, и дипломатическое — нам нужно было признание. А вместе с признанием помощь машинами, промышленными товарами, может быть, даже кадрами специалистов.

Значит, Европа и Россия были нужны друг другу. Если идти от насущных нужд, которые испытывали в тот момент Европа и Россия, Генуя должна была означать соглашение.

Чичерин стоит у окна.

Когда поезд входит в полосу тумана, его шумы затихают, и такое впечатление, что шумят гребные винты, взрывающие воду.

Нет, действительно плавание.

Самое первое.

2

За неделю до приезда в Геную я встретился с сенатором Умберто Террачини. Ветеран партии, он много сделал для рабочего движения своей страны. 17 лет, то есть почти все годы господства в Италии фашизма, он находился в тюрьме. Выйдя на свободу, Террачини вместе с товарищами по борьбе возглавил временное правительство Пьемонта, став его генеральным секретарем. Несмотря на возраст, весьма почтенный, Террачини деятелен и сегодня. Двадцать лет Террачини сенатор.

Когда мне стало известно, что Террачини примет меня в ближайшие два дня, я вспомнил, что человек, с которым мне предстоит беседовать, был одним из тех, кто возглавлял партизанскую республику в горах Пьемонта. Уже находясь в Италии, я узнал, что именно Террачини способствовал тому, что волонтерами великой партизанской армии в горах Италии стали многие из итальянских интеллигентов. Имя Террачини, имя коммуниста-ученого, чьи работы, посвященные проблемам марксистской мысли, были известны в Италии издавна, сделали свое. Был бы Террачини только ученым, как, впрочем, только