себя самоотверженно — его защите была свойственна не столько изощренность адвоката, сколько напор и логика бойца своего класса. В единоборстве со свидетелями обвинения Маклин установил, что записи его речей, на которых строилось обвинение, были сделаны по памяти, много позже того, как речи были произнесены. «Почему же вы не записывали мои речи, когда они произносились?» — спросил Маклин такого свидетеля. «Я не боялся делать заметки открыто, но... не считал это разумным...» — ответил свидетель в смятении. «Вы пошли на митинг, как шпион, и боялись обнаружить это перед людьми, стоящими с вами рядом!» — «Не совсем...» — пришел в окончательное замешательство свидетель. «Шпионов расстреливают!» — бросил в гневе Маклин. Он поистине использовал процесс как трибуну. «Я здесь не обвиняемый, — заявил Маклин. — Я здесь обвинитель!..»

Каждый раз, когда в зале суда возникало имя молодой Республики Советов, Маклин пытался найти самые сильные слова, чтобы выразить свою любовь к ней, верность ее идеалам. «Это самая мирная и самая великая революция на земле!» — воскликнул он, имея в виду Октябрь. «Рабочие Клайда могут помочь победе русской революции. Рабочие могут извлечь много полезного из опыта советских братьев».

Поистине неотразимым было последнее слово Маклина — в нем, в этом слове, с редкой силой и прозорливостью прозвучала и вера, и воля, и страсть революционера. «Я — социалист, — сказал Маклин. — Я боролся и буду бороться за создание общества, которое будет существовать для блага всех... Я действовал честно и принципиально. Я ничего не сделал такого, чего должен стыдиться. Каковы бы ни были ваши обвинения против меня, какие бы мысли вы ни таили, я обращаюсь к рабочему классу и только к нему. Он, только он, может создать мир, опирающийся на братство всех людей».

Верховный суд Эдинбурга вынес Маклину более чем суровый приговор: пять лет каторги. Маклин встретил приговор мужественно. «Продолжайте наше дело, ребята! — крикнул он, обращаясь к своим сподвижникам, когда полицейские вели его из зала. — Не сдавайтесь!..»

...Поезд Эдинбург — Глазго идет холмистыми полями. Я ловлю себя на мысли, что не могу оторвать глаз от дороги, что бежит рядом с поездом, взлетая на холмы и исчезая. Я думаю о том, что, наверно, это одна из старых дорог Шотландии, издавна связывающих два ее самых больших города. И еще я думаю: той майской ночью восемнадцатого года, в канун суда над Маклином, рабочие колонны Глазго пришли в Эдинбург этой дорогой...

7

— Как это ни парадоксально, — говорит Крейтон, быстро переходя рядом со мной людную лондонскую магистраль, — среди жителей большого города немало таких, которые всю жизнь ходят одной тропой. Они полагают, что живут в Лондоне. На самом деле, в большом мире, которым в сущности является современный Лондон, они обжили одну улицу.

Эти несколько слов, невзначай произнесенные Крейтоном во время одного из многочасовых походов по Лондону, во многом объяснили мне его натуру. Питомец Оксфорда, человек, великолепно знающий современную английскую жизнь, интеллигент в точном значении этого слова, Кембелл Крейтон всем страстям и увлечениям предпочитал многочасовую прогулку по Лондону, когда великий город будто в панорамном кино поворачивается к тебе всеми своими гранями.

— До встречи осталось не больше четверти часа, но мы все-таки пойдем пешком! — говорил Крейтон, и это значило, что в эти пятнадцать минут нам предстоит увидеть нечто такое, без чего пребывание в Лондоне лишено смысла. По дороге к Пристли мы побывали у дома, где жил Шоу. Направляясь к Сноу, мы прошли по тэккереевскому Лондону.

Впрочем, справедливости ради следует отметить, что далеко не все свои сюрпризы английский друг поместил в Лондоне, многие он расположил за пределами английской столицы. По пути в Северную Англию, куда мы ездили к Джену Линдсею, Крейтон показал мне пригороды Лондона, без знания которых нельзя представить жизни русских эмигрантов. По пути в Стрэдфорд на Эйвоне он показал оксфордские колледжи, показал так интересно и впечатляюще, как это может сделать только питомец Оксфорда.

Крейтон составил своеобразный маршрут, для меня бесценный, и прошел вместе со мной по этому пути, останавливаясь едва ли не у каждого мемориального дома. Мы знаем немало о жизни Ильича в британской столице. Однако многого мы и не знаем, а многое утратилось. Крейтон, доверяя логике фактов, прочертил свой маршрут. Кстати, любопытная деталь: Ленин прибыл в Лондон через девятнадцать лет, всего лишь через девятнадцать лет после смерти Маркса. Многие лондонские тропы, проторенные Марксом, еще не тронуло время. Были живы сподвижники Маркса, его друзья. Может поэтому, лондонские маршруты Владимира Ильича физически были маршрутами Маркса. И немецкий район, с его клубом, множеством закусочных, которые нередко были филиалами клуба — социалисты встречались здесь. И лондонское Сохо, где жили многие друзья Маркса и жил он сам. И район Клеркенуэлл Грин Плейс, где социалисты, собиравшиеся в Лондон со всего света, печатали книги, газеты и листовки...

Я слушаю Крейтона и думаю: о жизни Ильича в Лондоне он читал нечто такое, что, наверно, читал и я. Он говорит, что Ленин любил забираться на верх омнибуса и оттуда наблюдать живой Лондон, а я вспоминаю прекрасную книгу Надежды Константиновны, проникнутую живым ощущением времени, в которой так образно воссоздана лондонская пора жизни Ленина. Помнится, Надежда Константиновна писала, что Владимира Ильича тянуло в гущу лондонского рабочего люда. Он шел в народный ресторанчик, в кафе, в бар. Он не раз бывал в церкви «Семи сестер», где слушал проповеди, а потом беседы священника с прихожанами. Его увлекали рабочие маевки на открытой поляне, на траве, выступления ораторов под открытым небом, разумеется, и с импровизированных трибун Спикинг корнер в Гайд-парке. По газетным объявлениям, набранным нонпарелью и петитом, он отправлялся на дальнюю окраину Лондона, чтобы послушать ораторов из рабочих. «Из них социализм так и прет» — это он сказал о таких ораторах-рабочих. А потом ехал на Прайм Роуз Хилл, чтобы с возвышенности, поднявшейся над городом, обнять взглядом громаду Лондона, а оттуда шел на кладбище, где похоронен Маркс, чтобы в тишине постоять у могилы учителя...

Наверно, в наших походах по Лондону Крейтон выбирает тропы, которые, как ему кажется, были путями Ильича. Наверняка, в этих походах Ильича по Лондону была своя логика, свой план, своя ведущая мысль, характерная для строя мыслей и чувств, которые владели Лениным в ту пору. А что это были за мысли и что они нам объясняют?

Уже виделись зарницы первой русской революции. Виделись во всей своей грозной мощи, и все помыслы Ильича были направлены на создание рабочей