— Нет, в Кремле я впервые.

Я решил, что разговор, происшедший между нами, прямо подвел меня к вопросу, который я давно хотел задать Бужору, однако как спросить моего собеседника, чтобы не встревожить его — ведь, вопрос этот в какой-то мере деликатен, а я знаком с Бужором отнюдь не близко. Но, видно, слишком долгим был разбег, чтобы я мог так быстро остановиться:

— А разве все ваши встречи с Лениным происходили в Смольном? — спросил я.

Сейчас мы уже шли вдоль борта дороги, огибающей Тайницкий сад, направляясь к Боровицким воротам, и сам темп нашего шага определил темп речи человека, с которым шел рядом:

— Да, я ведь видел его до переезда правительства в Москву.

— Первый раз... вскоре после Октября?

Он все понял: я хотел, чтобы Бужор рассказал мне о своих встречах с Лениным. Он вздохнул, а я отругал себя: надо было сделать это много осторожнее. С таким человеком, как Бужор, нельзя вот так, как сделал я, — напрямик, в лоб... Но ведь такой возможности могло больше и не быть? — пытался я оправдать себя. А между тем Бужор заговорил. Мы шли уже Александровским садом, направляясь на Пушечную. Бужор говорил по-французски, время от времени переходя на русский, — в этом случае в разговор включался Массини — он провел детство в Болгарии, где отец его был антрепренером, и хорошо говорил по-русски.

Бужор сказал, что его первая встреча с Лениным произошла осенью семнадцатого года. Бужор возглавлял тогда группу революционеров-румын, обосновавшихся в Одессе. Румыны издавали здесь свою газету, которая жестоко атаковала Авереску и нелегальными путями пересылалась в Румынию. Помню, что Бужор говорил об Авереску с такой непримиримостью, какая не очень связывалась в моем сознании с его постоянным желанием избегать сильных слов. «Артиллерия Авереску сжигала деревни в 1907 году!» — повторил Бужор в гневе. Когда произошла русская революция, Бужор выехал в Петроград. Движение на железных дорогах было уже нарушено, и поезд шел несколько дней. Бужор сказал, что он остановился в гостинице, из окна которой был хорошо видел купол большого собора. Уже в Петрограде Бужор установил, что его дела являются компетенцией иностранного ведомства революционного правительства, и пошел на Дворцовую площадь в Наркоминдел. Бужор и тогда был не очень свободен в русском, а поэтому заготовил подробную докладную записку о румынских революционных делах. Явившись в Наркоминдел, он вручил докладную записку и выхлопотал себе возможность поработать в архиве. Кстати, для архива это было время боевое: Советское правительство решило предать гласности тайные договора, и небольшой аппарат Наркоминдела был занят их расшифровкой. Разрешение на просмотр румынских документов Бужору было дано, и несколько дней он ходил на Дворцовую площадь, как на работу. А тем временем докладная записка дошла до Ленина, и в гостиницу позвонили из Смольного: Ленин готов принять Бужора...

Мы все еще шли с Бужором Александровским садом, и мне показалось, что воспоминания воодушевили моего собеседника. Где-то в ходе рассказа была сломлена преграда его сдержанности. Он даже улыбнулся в предчувствии того, что собирался сейчас рассказать. Из Смольного в гостиницу за Бужором пришел автомобиль. Шофер усадил его в машину, довез до Смольного, оформил пропуск, прошел вместе с ним в Смольный и ввел в приемную Предсовнаркома, усадив в кресло и попросив подождать. Вслед за этим шофер вошел в кабинет Ленина, и через несколько минут в дверях кабинета появился человек с листом бумаги. Человек был одет так скромно и держался настолько непритязательно, что Бужор, никогда прежде не видевший Ленина, принял его за секретаря Предсовнаркома. Когда же человек предложил Бужору войти в кабинет, Бужор утвердился в своем мнении, полагая, что секретарь предлагает ему войти в кабинет, где их дожидается глава правительства. Каково же было удивление Бужора, когда, войдя в кабинет, он не обнаружил там главы правительства. Короче: тот, кого Бужор принял за секретаря, и оказался Лениным. Ленин уже ознакомился с докладной запиской Бужора и подготовил своеобразное решение по этому вопросу. Он прочел это решение Бужору, вернее, перевел его на французский (разговор происходил по-французски), внес в текст поправки и спросил Бужора, что он думает о положении в Румынии... Видно, в тот раз вопрос не был решен окончательно. Похоже на то, что вопросы, поставленные Бужором, были решены лишь в середине февраля, когда он был вызван в Смольный далеко за полночь (Бужор сказал: «Ленин смог выйти ко мне лишь поздно ночью — шло заседание правительства», а я подумал: «Ну, конечно же, это была одна из тех знаменитых февральских ночей, когда решалась брестская проблема»). Ленин сообщил, что создана коллегия по борьбе с контрреволюцией на юге и Бужор назначается членом этой коллегии, при этом вручил мандат за своей подписью...

По словам Бужора, в то горячее время все нити сходились к Ленину, и, как это часто бывает в страдную революционную пору, Ленин решал вопросы, которые могли бы быть решены и без того, чтобы на это тратить драгоценное время Ленина. Впрочем, как уверен Бужор, вопрос, который был доложен Ленину, когда там находился мой собеседник, требовал вмешательства Предсовнаркома: итальянское посольство в Петрограде подверглось нападению бандитов. Извинившись, что вынужден прервать беседу, Ленин отдал распоряжения, при этом подчеркнул: «Расследовать и строго наказать виновных, строго наказать!»

Вот и все, что рассказал в тот раз Бужор. Я воспроизвел общую канву рассказа, как она запомнилась и потом не раз воспроизводилась мною в разговорах с нашими румынскими друзьями. Кстати, в Ленинграде мы поселились в той самой гостинице, в которой жил Бужор осенью семнадцатого года. Помню, что стужа была поистине рождественской, и снаряжение, которым в изобилии запаслись делегаты, отправляясь в Россию, в Ленинграде им пригодилось. Очень хорошо запомнился первый вечер в Ленинграде, ужин в гостинице «Астория» и речь почтенного Пархона.

— Приветствуем тебя, благословенный город, колыбель Октября...

Помню, что были речи еще, но не помню, чтобы говорил Бужор, хотя, казалось, именно он мог сказать нечто такое, что было бы сейчас очень уместно, — видно, все, что он мог поверить в минуту волнения, он поверял только себе. А на другой день делегация смотрела Ленинград, но у Бужора была своя программа: он шел по городу какой-то своей стежкой, смотрел свой Ленинград, который незримо отождествлялся в его сознании со всем тем, что он увидел в семнадцатом... Бужор наверняка был и на Дворцовой, и в Таврическом, и у Михайловского манежа,