партии, способной повести страждущую Россию на приступ самодержавия. Ленин думал о российском рабочем, нет, не только о бедолаге и страдальце, но о человеке гордой мысли, воителе, окрыленном революционной мечтой о свободе. Эти россияне пролетарии, люди мечты бестрепетной, которым поистине терять было нечего, кроме своих цепей, уже появились, стояли рядом с Лениным в образе таких народных героев, как Иван Бабушкин... Кстати, Бабушкин был у Ленина в Лондоне.

Мы прошли с Крейтоном и по Лондону, который условно можно назвать русским Лондоном, по тем путям, где в жестокие годы борьбы за русскую свободу жили гонимые. Я пытался разыскать лондонские пути Чичерина и Литвинова — сегодня это сделать не просто: лондонский Ист-энд, где жил Чичерин, претерпел изменения немалые, начисто снесено массивное здание по Виктория-стрит, 82, где в восемнадцатом году было первое советское посольство, возглавляемое народным послом, как он тогда официально звался, Максимом Литвиновым. Единственно, что стоит нерушимо — это Брикстонская тюрьма... Крепкое, приземистое здание, сложенное из серого кирпича, оно обнесено такой же крепкой кирпичной оградой. Ни одно здание старого Лондона не чувствует себя так благополучно, как это — казалось, оно вросло каменными своими корнями в землю. У тюрьмы, вернее у ее кирпичной ограды, стоит ветряная мельница, каким-то чудом залетевшая сюда. Очевидно, мельницу эту видели из своих окон и русские узники, и она напоминала родину — очень похож этот лондонский ветряк на своих собратьев, какими их помнят придонские и приднепровские степи...

И вот советский корабль несет меня по неспокойным волнам Северного моря, едва ли не той самой дорогой, какой в зиму восемнадцатого года возвращались на родину Чичерин и Литвинов. За бортом море, серое и тусклое, будто ноябрьская степь. Оно становится матово-белым, точно молочное стекло, потом зеленым, каким бывает только на театральных декорациях. И еще: горизонты словно отодвинулись, и море стало невиданно просторным... И вновь память возвращает меня к тому, чем я жил до того, как корабль отчалил от британского берега. Не могу себе простить, что не увидел Артура Рэнсома. (Наверно, ему сложнее встретиться со мной, чем мне с ним.) Утешаю себя тем, что везу его книгу о России и русской революции. Там есть страничка, к которой я обращался и прежде. Очарование всего, что уместилось на этой страничке, не только в больших и, я так думаю, вечных истинах, но и в том, что автор пришел к этим истинам в годы революции, автор, к счастью, и поныне здравствующий. Помните эти слова. Они воспроизведены в первом рассказе этой книги.

«...Больше чем когда-либо раньше Ленин произвел на меня впечатление счастливого человека. По пути домой из Кремля я пытался вызвать в памяти образ другого деятеля такого же масштаба, который обладал бы жизнерадостностью Ленина, и не смог... Каждая морщинка на его лице лучится смехом, это морщинка смеха, а не тревоги. Я думаю, это объясняется тем, что он первый великий руководитель, который полностью отрицает значение своей личности. Он абсолютно лишен какого бы то ни было личного тщеславия. Более того, он, как марксист, верит в движение масс, которые с ним или без него будут неуклонно двигаться вперед. Он безраздельно верит в те стихийные силы, которые поднимают и ведут массы, а его вера в самого себя — это не что иное, как вера в свое умение правильно оценить направление этих сил. Он не верит, что один человек в силах совершить или остановить революцию... поэтому он испытывает такое всеобъемлющее чувство свободы, какое прежде не приходилось испытывать ни одному великому человеку...»

Я перечитываю эту страничку вновь и вновь, и мне кажется, что солнечный луч, что высветлил море и сделал его доступным от горизонта до горизонта, не погас — сейчас мне легче обнять увиденное.

ДОРОГА ОДИННАДЦАТАЯ

ИЗ ОКНА БЫЛ ВИДЕН КУПОЛ СОБОРА

Храню фотографию: бюст Ленина из мрамора снежной белизны, кажется работы Меркурова, и около него четверо: И. Г. Эренбург, посол А. П. Павлов и мы с Михаем Бужором. По-моему, говорит Эренбург, как обычно весело озаряясь, будто слова возникают из самих глаз, лукаво-озорные и иронические. У Бужора добродушно-спокойное лицо, освещенное какой-то своей мыслью, сокровенной, к которой он обратился уже после того, как слова Эренбурга были произнесены. Где и когда сделана фотография? Наверное, на приеме в ВОКСе на Большой Грузинской в конце декабря сорок шестого года. Трудно сказать, почему вся группа снята у бюста Ленина. Скорее всего случайно, но сейчас это выглядит почти символически. Особенно, если учесть, что в этой группе был Бужор...

Помню, мы вылетели на рассвете в надежде быть в Москве часов через шесть. Делегаты были предупреждены, что мы полетим на военном самолете, не располагающем никакими удобствами, и каждый, как мог, позаботился о своем снаряжении. Кто взял плед, а кто овчинный полушубок с валенками — среди делегатов было несколько человек в возрасте почтенном. Возглавлял делегацию Константин Пархон, президент академии и известный эндокринолог — уже тогда пархоновские ампулы, продлевающие жизнь, были известны далеко за пределами румынской земли, и среди корреспондентов академика, требующих ампул, были многие знаменитые старики Европы. В состав делегации входил академик Александр Россети, первый филолог университета, оперный дирижер Эджицио Массини, только что поставивший «Евгения Онегина», известная певица Дора Массини, академик Виктор Ефтимиу, доктор Семен Оэриу, князь Ласкар Катарджи, академик Оцетя, а также Михай Бужор, фигура для Румынии легендарная... Едва «дуглас» оторвался от бетонной дорожки бухарестского аэродрома «Банясы», температура в самолете упала и делегация стала преображаться на глазах: старики накинули на себя пледы, те, что помоложе, подняли воротники и поглубже надвинули высокие молдавские шапки. Единственно, кого, казалось, не коснулась стужа, был Михай Бужор. Устроившись в стороне (он, как я заметил, был отшельником), Бужор смотрел на заснеженные поля, над которыми в это время пролетал самолет — благо, что его иллюминатор еще не затянула изморозь... Видно, русская зима казалась Бужору не столь грозной, как его сподвижникам по делегации, — очевидно, это объяснялось самой натурой Бужора, а возможно, и тем, что русская стужа была ему известна не понаслышке.

Должен признаться, что меня и прежде пристально приковывал к себе этот человек. Помнится, летом сорок пятого я был в долине Прахова на развалинах знаменитой румынской тюрьмы Дофтаны. Я читал о Дофтане у Барбюса, в его книжке, полной гнева и ненависти к балканским палачам. Позднее, уже после нашей победы, прибыв в Румынию, я много раз беседовал с бывшими узниками Дофтаны. С одним из них я и совершил