что очень условно может быть названо рестораном парламента. Мы идем коридором вдоль длинного ряда дверей — такое впечатление, что за дверьми крохотные комнатки, комнатки-соты. Если свыкнуться с тем, что мы находимся в ресторане, то такого рода комнатки-номера служат прибежищем флирта. Иногда дверь распахивается, и в коридор выкатывается столик на колесах, уставленный дымящимися блюдами, еще дымящимися.

— Простите, это... тоже парламент?

— Да, разумеется, — улыбается Дэвис. — Не похоже?

Двери напротив тоже распахнуты — оттуда доносится шипение и запах — кухня там. Впрочем, если говорить точнее, кухня не столько там, сколько здесь. В этих комнатах-сотах возникает многое из того, что по сложной системе лифтов и лестниц потом поднимается наверх, чтобы заявить о себе, как о мнении Вестминстера.

Мы входим в зал и занимаем место за столиком. Большое здание парламента над нами, и его дыхание, усиленное репродукторами, доносится до нас. Вместе с гулом голосов слышатся и несильные удары грома — гроза приближается к Лондону.

— Я сейчас все вспомню, — говорит Дэвис. — Я приехал в Россию в двадцать первом. Помню, когда поезд шел из Риги в Москву, он остановился в открытом поле и простоял полдня. Я спросил, что могло задержать поезд так долго. Мне сказали: нет угля. Я все понял: и как трудно стране, в которую я приехал, и в какой мере важен для нее труд людей, добывающих уголь. Я недолго оставался в Москве и уехал в Донбасс. Осенью двадцать второго в Москве собрались инженеры-горняки. Совещание происходило в Кремле. Был там и я. В перерыве подходит ко мне Надежда Крупская: «Товарищ Дэвис, о вашей работе в Донбассе знает Владимир Ильич. Здоровье не позволяет ему прийти сюда. Не могли бы вы побывать у него?» Я спросил: «Он так хочет?» — «Да, очень», — ответила она. Я пошел к Ленину...

Дэвис прерывает рассказ. Кажется, и он услышал голос грозы, идущей к Лондону. Гром грохочет все ощутимее, и древний Вестминстер будто отзывается на каждый вздох грозового неба.

— Когда я увидел его, — продолжал Дэвис, — я сразу подумал: этот человек болен. Я увидел это по глазам: временами они глядели даже весело, но из них не уходила боль. В кабинете нас было двое, да наш английский язык, его и мой. Он очень хорошо говорил по-английски. Я из Уэллса, и мой язык не прост, но он меня понимал хорошо.

«Как Лондон, товарищ Дэвис? — спросил меня Ленин весело. — Ведь я там жил!.. Походы по городу были моей страстью — у меня там были свои любимые дороги...» Я рассказал Ленину о том, как выглядит Лондон теперь. Казалось, рассказ мой был ему приятен. «Товарищ Дэвис, я все знаю про вас, — сказал Ленин. — Большое спасибо за все, что вы сделали для новой России». Потом он помолчал, произнес негромко: «Расскажите, как вам работается...» Я сказал Ленину, что мне нелегко, потому что на шахте нет постоянных рабочих: три четверти всех рабочих — крестьяне. Они приходят на шахту осенью и уходят весной... «Но я так думаю, что вы справитесь с этой трудностью», — сказал я Ленину. — «Почему?» — спросил Ленин. — «Потому, что вы знаете, чего хотите, а это главное». Ленин был очень растроган этой простой фразой. Он повторил еще раз: «Спасибо... спасибо, что приехали к нам и помогли». Я сказал, что хотел бы больше сделать для России и русских рабочих. «У России много друзей в нашей стране, товарищ Ленин, — сказал я. — Очень много друзей, особенно среди шахтеров». — «Английские шахтеры — немалая сила!» — воскликнул Ленин. «Да, нас... миллион!» — ответил я — нас действительно тогда был целый миллион. «Большая сила|.. — повторил он и потом посмотрел мне в глаза. — Товарищ Дэвис, — произнес он, — помогите нам сберечь мир... Еще двадцать пять лет, и мы встанем на ноги...» Помню, прощаясь с ним, я вновь увидел его глаза близко и вновь подумал о том, что он болен, очень болен. «Вам надо отдохнуть, товарищ Ленин, хорошо отдохнуть», — сказал я ему. — «Я еще поработаю, товарищ Дэвис...» — ответил он мне. По-моему, это были его последние слова, которые я слышал...

Какую-то минуту Дэвис сидит неподвижно. Он точно застигнут врасплох воспоминаниями, которые сам же вызвал из глубин памяти.

Гроза уже ворвалась в город, и ее удары, как мощные токи крови, идут по камням древнего Вестминстера.

— Он так мне и сказал: «Я еще поработаю, товарищ Дэвис!»

3

По словам Дэвиса, Ленин заметил, имея в виду Лондон: «Походы по городу были моей страстью — у меня там были свои любимые дороги». Владимир Ильич действительно хорошо знал Лондон — английский язык, как свидетельствует Надежда Константиновна, он учил и на городских площадях и улицах, слушая колоритный говор лондонского простого люда. Однако, как ни много было этих дорог, все они вели на Клеркенуэлл Грин Плейс к двухэтажному дому, который носит сегодня имя Маркса.

У дома на Клеркенуэлл Грин Плейс своя история, во многом примечательная. Сама площадь, на которой стоит дом, сам этот дом издавна были символом вольнолюбия. Случайно или нет, но именно здесь взвились огни больших костров, видимых издалека: крестьянской революции XIV века и чартистского восстания, если его можно назвать восстанием, века XIX. С надеждой сюда были обращены в те дни взоры обездоленного Лондона, отсюда он ждал решения своей участи. Наверно, в том, что «Зеленое Место» (Грин Плейс), окропленное кровью борцов за английскую свободу, стало местом своеобразных маевок рабочих-революционеров, была своя закономерность, как своя логика была в том, что на Грин Плейс печатались и газета английских социалистов «Джастис» и русская «Искра».

В самом факте, что в доме на Грин Плейс редактор «Джастис» Гарри Квелч приветил русского революционера Владимира Ульянова, было нечто большее, чем обычное гостеприимство, — Квелч хотел помочь Ульянову. И он помог. Когда возник вопрос о печатании русской газеты в Лондоне, Квелч предоставил русским свою типографию. Больше того, он отдал товарищам из России свою рабочую комнату, а сам перебрался в каморку, которую для него соорудили рабочие, отгородив свободный угол в типографии. Новая редакция Квелча была так мала, что в ней с трудом могли поместиться стол, стул и книжная полка над столом.

Квелч был видным марксистом в своей стране, признанным лидером левых английских социалистов. С его именем связано движение новых трейд-юнионов, пафос деятельности которых был направлен против английской рабочей аристократии. Человек независимого и достаточно строптивого характера, Квелч за словом в карман не лез. Владимир Ильич рассказывал о конфликте английского революционера с вюртембергским