из лучших в Норвегии знатоков Нансена. Поэтому все вопросы, которые у меня накопились, пока я думал о Нансене, я хочу адресовать ему. Перед нами лежит стопка книг о Нансене, изданных в Норвегии в связи со столетием со дня его рождения.

Я беру книжку Кристиансена, пожалуй, единственную, в которой дан очерк гуманистической деятельности ученого.

«Суть его не в интеллектуальном или творческом начале, хотя и то и другое было в нем сильно, а в том, что заложено было в самой его натуре и что предопределило его характер, величие его характера, — читаю я. — Он был, если хотите, нравственным гением, благородной личностью, практическим идеалистом, независимым, неподкупным, непоколебимым, бескомпромиссно-самоотверженным, человеком без фальши и обмана. Часто говорят: он постоянно жертвовал собой ради того, чтобы помогать людям. Мы говорим так потому, что так все это видится нам. Если же говорить о самом Нансене, то он думал не так. Для него не существовало понятия жертвовать собой, когда речь шла о том, чтобы помогать людям — ведь это же первообязанность человека. Для него это была не жертва, а потребность сердца, потому что отвечала его желанию делать людям добро... Не верно, что он умер оттого, что сердце отказало. Он умер оттого, что оно никогда не отказывало».

Эти слова норвежского автора будто явились своеобразным эпиграфом к беседе с Чархеймом. Если продолжить мысль, высказанную в этой книге, то разговор должен коснуться самой сути жизни ученого, существа того большого, что он сделал для человека.

— Скажите, господин Чархейм, Нансен, как характер, был человеком нынешнего века или все-таки века минувшего?

— По моему, века минувшего. Его богом была совесть, а значит, он верил в принципы, которые испокон веков составляли основу доброго человека. Его любовь к человеку была подвижнической и, на наш сегодняшний взгляд, чуть-чуть старомодной. Его философия основывалась на представлении, почти библейском, что история человечества — это борьба добра и зла. Вся его жизнь была посвящена тому, чтобы умножить силы добра.

— А что, на ваш взгляд, определило его характер: наука или то, что принято называть гуманистической деятельностью Нансена?

— Думаю, что наука. Он, конечно, прежде всего ученый, и в связи с его трудом ученого раскрывается он как человек и, быть может, характер. Он, как вы знаете, человек многих талантов, каждый из которых мог бы ему сделать имя. Однако он понял, что в наше время ученый способен создать нечто ценное только в том случае, если он целеустремлен, если он идет к одной цели, при этом путем кратчайшим.

— Его труд о течениях в полярном бассейне — был именно этим одним путем?

— Да, я это имел в виду, когда говорил об его целеустремленности. О течениях, о климате полярного моря, о полярном море как о лаборатории мировой погоды.

— А его экспедиции в Гренландию, а потом к макушке земли — на полюс, они, эти экспедиции, определялись все также исследованием течений?

— Да, то, о чем вы спросили, важно. Есть два типа исследователей Арктики. Одни устремляются к полюсу, чтобы открыть полюс как таковой. Представители этого типа полярных следопытов были и в Норвегии — их труд и их самоотверженность заслуживают уважения, но воодушевление, которое ведет их на подвиг, в какой-то мере напоминает азарт спортсмена...

— Простите, господин Чархейм, вы имеете в виду Амундсена?..

— Да, в известной мере его... Однако Нансен — полярный исследователь иного типа. Его привел на полюс не полюс как таковой, а все то, что явилось логикой труда Нансена как ученого. Если бы этот его труд не потребовал бы экспедиции на полюс, Нансен бы устоял.

— Я слыхал и такое мнение: говорят, что он был человеком удачи. Да, несмотря на нелегкую жизнь, ему будто бы везло. Так ли это?

— Да, удача, если под ней понимать победу, успех. Не безглазый успех, а осмысленный, больше того, подготовленный. Успех как результат труда, когда для непредвиденного не остается ни места, ни возможностей. Если речь идет о таком везении, то ему действительно везло.

— Часто говорили о своеобразном знаке простоты в характере Нансена... в отношениях к людям, в самом методе мышления. Что это такое?

— Простота в отношениях с людьми? Да, он был прост, я бы сказал, почтительно-прост с людьми, потому что уважал их. Простота в способе мышления? Да, он любил простые решения. Все, что он делал, было цепью простых решений. Они были просты потому, что были единственно целесообразны. У него был талант улавливать суть. Очищать плод от шелухи и оставлять ядро. Ядро плода это и есть единственно целесообразное, а следовательно, простое.

— Верно, что его натуре было свойственно нечто наивное?

— Так считали скептики. Кстати, он их не любил. Он полагал, что они не способны к действию, а он был человеком действия. Он предпочитал оставаться человеком наивной воли, но воли деятельной.

— А кем он был по своему политическому облику, по системе взглядов на жизнь, по своему мировоззрению в конце концов? Принадлежал ли он к какой-либо партии?

— Да, к небольшой партии либерального толка, которая имела в парламенте двух депутатов. Однако в этой партии он никогда не был активен. Больше того, он не хотел участвовать в политических делах. Если же говорить о мировоззрении, то он был демократом, как понимали это интеллигенты его времени и его круга, то есть гуманистом, противником всяческого насилия.

— Именно поэтому он участвовал во всех делах, связанных с помощью России?

— Да, именно поэтому. Нансен и Россия — значительная страница в жизни ученого. Не сомневаюсь, что она еще будет темой не одной книги. Именно любовь к человеку повлекла Нансена в Россию. Что же касается Советской власти, то он, как человек ума здравого и трезвого, считался с самим фактом, что эта власть существует. Он показал пример того, как западный интеллигент, верный своим взглядам и не отступающий от них, может находить общий язык с миром, который представляла новая Россия. Переписка Нансена с Чичериным, как мне кажется, об этом свидетельствует с достаточной убедительностью.

Тремя днями позже я покидал Осло. Прежде чем уйти на северо-восток, самолет прошел над городом, точно давая возможность воспринять его панораму, удержать ее в памяти. Город открылся мне с той ясной твердостью линий, которая свойственна только пейзажу Норвегии. Я смотрел на город, и мне казалось, что