правительством. Выступая на конгрессе социалистов в Штутгарте, Квелч назвал Гаагскую конференцию собранием воров и немедленно, по полицейскому распоряжению, был выслан из страны. Товарищи Квелча по делегации ответили на это весьма своеобразно: когда на другой день открылось заседание конгресса, место Квелча на конференции было отмечено плакатом: «Здесь сидел Гарри Квелч, высланный вчера вюртембергским правительством». Говоря о том, что только социал-демократы вели в Англии пропаганду и агитацию в марксистском духе, Ленин назвал это величайшей исторической заслугой Квелча и его товарищей.

Дом на Грин Плейс был лондонской резиденцией Квелча и его сподвижников по партии — тем больше оснований было у наших английских друзей сделать этот дом мемориальным. Поводом к этому явилось пятидесятилетие со дня смерти Маркса. По призыву английских коммунистов был организован сбор средств по всему земному шару — дом, как мемориальный центр, был создан на эти пожертвования и стал в своем роде институтом марксистской мысли: большая библиотека с редким собранием книг, периодики, рукописей, а также школа.

Зеленая площадь закована в бетон и давно перестала быть зеленым местом английской столицы, однако сохранила главное: как некогда, она является для древнего города символом нови.

4

Я поднимаюсь на второй этаж дома и через небольшой холл, где старый коммунист рассказывает лондонским рабочим об основах марксизма, проникаю в сумеречную комнату с единственным окном, выходящим во двор. Наверно, сейчас эта комната выглядит не так, как шестьдесят три года тому назад, но, как свидетельствуют старые лондонцы, именно здесь Владимир Ильич правил заметки рабочих и сдавал их в набор, вычитывал гранки, правил полосы с машины и нередко спускался вниз, в типографию, где набиралась и версталась газета — когда версталась газета, он любил быть рядом с метранпажем. Здесь, в этом доме, работали и многие из тех, кто связал свое имя с русской революцией, с Лениным...

Соредактором «Джастис» был русский революционер-большевик Федор Ротштейн — лондонский старожил, одинаково хорошо знавший старую и новую русскую эмиграцию дореволюционной поры от Степняка до Литвинова и Чичерина. Большевик с полувековым стажем, он много сделал для становления молодой советской дипломатии и был одним из тех первых, кого Страна Советов облекла высоким званием своего посла и направила за рубеж. Федор Ротштейн умер, однако в Лондоне живет его сын, Андрей Ротштейн, известный публицист, член Коммунистической партии Великобритании. Если преемственность, идущая от отца к сыну, преемственность профессии, жизненного призвания, общественного идеала является одновременно взаимосвязью и взаимовлиянием поколений, то здесь именно этот пример. Андрей Ротштейн пришел в дом Маркса и отдал деятельности дома и его библиотеки свой опыт.

Однажды вечером, пасмурным и неярким, мы встретились с Андреем Федоровичем Ротштейном в доме Маркса на Клеркенуэлл Грин Плейс.

— О Чичерине мне говорил отец, как о человеке всесторонне образованном. Литвинова я помню по Лондону, — говорит Андрей Федорович. В его голосе, негромком, приятного тембра, и в его жестах, подчеркнуто нерезких, что-то общее, выражающее корректную силу его натуры. — Как вы знаете, душой эмигрантской колонии был кружок Герцена. Как ни сильны были разногласия между эмигрантами, в канун Нового года наступало своеобразное перемирие — Новый год, если не они, то их семьи, встречали вместе. И хозяином этого традиционного вечера неизменно был Литвинов — без него бесчисленные колесики большого вечера отказывались вращаться. Я помню его, отдающим распоряжения, выступающим с короткой и остроумной импровизацией, танцующим... Все, кто знал Литвинова, диву давались: самый воинственный боец являл в этот вечер пример лояльности и дисциплины... Наверно, это было характерно для Максима Максимовича.

Андрей Федорович умолкает, наклонив голову.

— Вы сказали, что каменное ложе Брикстона явилось колыбелью и для первых советских дипломатов? — произносит он и смотрит на меня. — Каменная колыбель!.. Да, там сидели в восемнадцатом и Чичерин и Литвинов! Но как восстановить подробности о двух русских узниках Брикстона? — он продолжает напряженно думать. — Есть неким образом... одно лицо, способное рассказать вам эту историю в деталях! — произносит он и неожиданно улыбается. — Скажу больше: вы можете... встретиться с этим лицом, не выходя из этого дома! — добавляет он — то, что он готовится мне открыть, определенно заинтересовало и его. — Лицо это — знаменитый «Колл», полный комплект которого имеется в нашем доме. Ну что ж, если вам интересна эта «встреча», мы устроим ее тотчас...

5

И вот осторожные руки несут комплект старой газеты «Колл». Орган международного социализма, цена — пенни, — читаю я. Пододвигаю комплект. Крепкий картон, казалось, заключил в броню огонь и тишину грозового года.

Однако что знаю я о том, что Андрей Ротштейн назвал историей двух русских узников?

Свершился февраль. Февраль семнадцатого. На фасаде российского посольства в Лондоне на Чешем Плейс ветер треплет трехцветное знамя, разумеется, без царского герба с двуглавым орлом. На месте, где был герб, овальное пятно невыцветшей материи. Над входом в посольство такое же пятно, но побольше — там был слепок герба. Над письменным столом в посольском кабинете это пятно обрело размеры катастрофические — там был портрет царя во весь рост.

Все, что напоминает монархию и самодержца, содрано, счищено, смыто. Единственно, что осталось в посольстве неизменным — его персонал, в частности глава посольства. Вчера он представлял российского царя, сегодня — Керенского.

— Я не вижу разницы между Александром Федоровичем и... Александрой Федоровной, — это сказал российскому поверенному в делах Набокову революционер Георгий Чичерин.

Набоков вознегодовал, и последствия сего гнева не заставили себя ждать: Чичерин был обвинен во вмешательстве в английские дела и заточен в лондонскую тюрьму Брикстон, судя по всему, заточен прочно — давно минул февраль, прошло более чем горячее лето, свершился Октябрь, а Чичерин продолжал сидеть.

Итак, я пододвигаю комплект «Колл» и раскрываю его. Желтые, пахнущие временем и пылью страницы. Семнадцатый год, декабрь. Где-то здесь, в коротких редакционных заметках, в хронике дня, в передовой, а может, в объявлениях, которые газета дает в каждом номере, должна отразиться история русского узника, томящегося в лондонской тюрьме.

«К делу Чичерина». Да, так именно названа эта заметка. Небольшая заметка — двадцать строк. «Из запроса Адамса Бриджеса... в Палате лордов, а также из ответа лорда Керзона можно сделать вывод, что сообщение об освобождении Чичерина является ложью».

Я продолжаю листать газету, тщательно исследуя каждую страницу. Чичерин освобожден и выехал на родину. Он прибыл в Петроград и назначен одним из руководителей иностранного ведомства Советской республики.

Кстати, последнее событие «Колл» зафиксировал точно, «Назначение Чичерина заместителем наркома по иностранным делам наиболее полно учитывает его высокие качества», — отметила