всего нового. Нансену с многообразием его послевоенных интересов могла импонировать масштабность интересов Коллонтай. Ее беседы с Нансеном касались вопросов, требующих поистине орлиной широты взгляда и зоркости: Земля Франца Иосифа и Дарданеллы, Исландия и Армения, да, в орбиту интересов Нансена была вовлечена и Армения — речь шла о том, сумеет ли армянская земля принять сынов и дочерей своих, рассеянных по белу свету.

«8 мая 1925. Дорогая мадам Коллонтай,

Мне кажется, что я уже говорил Вам, что мы собираемся послать миссию в русскую Армению с целью выяснения возможностей переселения армянских эмигрантов в эту страну. Господин Чичерин информировал меня о том, что эта миссия будет принята и что визы для ее членов можно будет получить в русском посольстве в Париже. Возможно, что миссия будет состоять из итальянского специалиста по ирригации месье Карле Лозавио и британского специалиста по выращиванию хлопка, который еще не назван. Возглавлять миссию буду я... Русское посольство в Париже уведомлено об этом, но так как у меня займет несколько дней сверх положенного для поездки в Париж, чтобы получить визы... я был бы очень благодарен, если бы оказалось возможным договориться об этом здесь... Сейчас я не могу сказать, сколько времени будет длиться эта экспедиция, но есть намерение начать ее на следующей неделе, и я останусь в Армении на возможно короткое время, пока наша работа не будет закончена. Нам придется сотрудничать с армянским правительством...

Пожалуйста, простите меня, что я беспокою вас по такому поводу, но так как у меня очень мало времени, получение виз в Осло было бы для меня большой помощью... Нансен».

Надо знать переписку Нансена с советскими людьми, чтобы представить, как много проблем возникало в этой переписке. Разумеется, не всегда Нансен мог обращаться по этим проблемам к Чичерину, да при таком объеме дел столь частое обращение по официальным советским адресам ставило и самого Нансена в весьма деликатное положение. Вот и получалось: в том случае, когда инициатива встречи исходила от советского человека, задача для Нансена облегчалась.

«Дорогой господин Нансен,

Как Вы знаете, в понедельник 7‑го текущего месяца, в 8 часов, я буду наконец иметь большое удовольствие предложить обед в Вашу честь, на который также будут приглашены Ваши сотрудники, находящиеся сейчас в Христиании, которые помогали Вам в благородном деле помощи в облегчении страданий голодающего населения моей страны.

...Позволю себе подтвердить... что я с живым удовлетворением встречусь с мадам и мадемуазель Нансен...

Александра Коллонтай».

Кстати, Коллонтай полагала, что личное общение Нансена с возможно более широким кругом советских людей является тоже внимание к ученому. Полагала и всемерно содействовала тому, чтобы Нансен встречался с советскими людьми, в частности с людьми науки.

«2 декабря 1927. Высокоуважаемый и дорогой профессор Нансен,

Наш русский профессор Смирнов, который приехал в Осло с делегацией по поводу концессии (Охота на котиков), будет счастлив, если ему будет разрешено приветствовать Вас лично в любой день на будущей неделе.

Он имел удовольствие видеть Вас два года тому назад и сочтет за большую честь, если Вы будете любезны принять его...

Александра Коллонтай».

Известно, что недруги Нансена пытались представить дело так, будто бы усилия ученого по оказанию помощи голодающим скрываются от советских людей. С тем большим интересом Нансен встречал каждое письмо от советских граждан, каждый знак внимания.

«4 апреля 1924. Дорогая мадам Коллонтай,

Прошу прощения за столь позднее подтверждение письмом получения большого подарка, который был послан мне через Ваше любезное посредничество, но я уезжал в горы кататься на лыжах на неделю весьма необходимого для меня отдыха. Теперь я спешу написать Вам несколько строк и просить Вас быть любезной передать мою самую искреннюю благодарность рабочим и должностным лицам государственной табачной фабрики «Красный Октябрь» и Центральной механической мастерской табачного треста Украины за большую честь и очень трогательное свидетельство их доброй воли, что они показали мне, прислав такую прекрасную коллекцию своей восхитительной продукции и великолепный адрес, которым она сопровождалась. Я сожалею, что у меня не было еще времени тщательно изучить русский текст этого адреса, но я сделаю это при первой возможности. Я глубоко тронут этой великой добротой, которую глубоко ценю. Я только сожалею, что скудные средства, находящиеся в моем распоряжении, не позволили моей организации сделать гораздо большее для народа Украины в то время, когда это было необходимо. Я искренне верю, что теперь положение быстро улучшается...

Нансен».

Характерно, что отношения истинного почитания и дружбы Коллонтай сберегла с Нансеном до последних дней жизни ученого. Вот письмо, которое Коллонтай послала Нансену в январе 1930 года и которое он получил, когда уже был прикован к постели смертельным недугом.

«7 января 1930. Дорогой профессор Нансен,

Сердечно благодарю Вас за Вашу прекрасную книгу «Через Кавказ к Волге». Это — настоящий шедевр: соединение научных знаний с истинным литературным мастерством. Книга эта хранит черты Вашей большой и богато одаренной личности. Она умна, глубока, научна и очень, очень гуманна. Я счастлива получить ее и благодарю Вас за это. Я искренне ценю Вашу доброту.

Я хочу надеяться, что Ваша новая прекрасная инициатива в отношении Арктики будет иметь успех, как многое из того, что делает Фритьоф Нансен...

Коллонтай».

В конце письма Александра Михайловна говорит о новой обнадеживающей инициативе Нансена, касающейся Арктики, и желает ученому успеха в этом его начинании. Коллонтай понимала, что пожелание удачи в новом арктическом деле было для Нансена в тот момент самым дорогим: ученый надеялся тряхнуть стариной и осуществить нечто такое, что призвано было достойно завершить его труд в науке. К сожалению, Нансену не удалось претворить в жизнь эту свою мечту.

Я закончил просмотр писем.

Оставалось сделать копии, соответственно оформить их получение и отвезти в Москву.

Пока все это происходило, обязательный Рюд сообщил мне, что, как об этом было условлено в самом начале, редактор пятитомного издания писем Нансена Чархейм готов встретиться со мной.

И вот все тот же кабинет директора библиотеки, все тот же стол, за которым мы сидели с ним и Рюдом, но, однако, поодаль за столом человек, которого я еще здесь не видел. У него серые глаза, неяркие, задумчиво-внимательные. Да и голос чем-то схож с взглядом этих глаз — не резкий, будто мягко внемлющий. Как предупредили меня в самом начале, он один