происшедшей ошибке был виноват он. — Дело в том, что в Осло две улицы Нансена... наша и еще одна, за аэропортом.

— Но, ведь, это дом Нансена? — повторил я свой вопрос.

— Да, конечно... дом Нансена. Здесь жили его родители и здесь он родился. Здесь был... как бы это сказать... пригород Осло. Вот там, напротив, находилась ветеринарная лечебница — лечили лошадей, коров, свиней и всякое иное зверье!.. А здесь была обычная ферма... Вы не смотрите, что у дома вид бравый, ему сто пятьдесят лет!.. Вот здесь и родился Фритьоф, а жил он на другой улице Нансена!.. На другой — это за аэропортом...

Я улыбнулся — норвежец заметил это.

— Рады, что ошиблись и увидели этот дом? — спросил он.

— Да, рад, — признался я. — Этот дом надо спешить увидеть — вон как он стар, сто пятьдесят!..

— Да, стар... — согласился норвежец и повторил, будто бы об этом не было разговора прежде: — Здесь родился Фритьоф, а жил он в «Пульхегде», это на другой улице Нансена, за аэропортом!..

Я поблагодарил норвежца, сфотографировал белый дом и поехал искать другую улицу Нансена.

То, что называлось улицей Нансена, было рядом пригородных вилл, расположенных в парке. Дом за номером семнадцать (все правильно — именно семнадцать!) оказался двухэтажным каменным особняком — такой она и должна быть, «Пульхегда», вспомнил я. На звонок вышел человек средних лет, худощавый, подобранный, одетый в легкий, спортивного покроя костюм.

— Простите, могу я видеть господина Финна Сулье?

— Я— Финн Сулье, — ответил человек очень радушно.

Значит, я попал по адресу — институт Нансена здесь.

Сулье пригласил меня войти — дом мне показался, как я мог его воспринять с первого взгляда, просторным и светлым — может быть, это ощущение света было от ярко-зеленых, залитых солнцем лужаек, которые были видны из всех окон дома. Так вот, оглядывая дом и стараясь получше запомнить его (дом Нансена!), мы вошли в кабинет Сулье. Хозяин предложил мне стул, а сам сел за письменный стол, отодвинув стопку писем и газет — возможно, это была утренняя почта, которую Сулье только что начал разбирать.

Я изложил свою просьбу. Сулье слушал меня с живым интересом и тут же заметил:

— Ну что ж, я готов сделать для вас все, что в моих силах.

Да, он так и сказал: «Все, что в моих силах». Оказывается, эту фразу можно произнести и человеку, который явился без рекомендательного письма и даже без предварительного звонка.

— Что касается материалов о связях Нансена с Россией, то они находятся не здесь, а в университетской библиотеке, — продолжал Сулье. — Однако вы не отчаивайтесь — я готов поехать с вами туда и все устроить. Сложнее относительно вашей второй просьбы — Одда Нансена может не оказаться дома. Но мы попытаемся.

Он снял телефонную трубку и набрал нужный телефон. Не трудно было понять, как он сказал по-норвежски: «Да, он прибыл прямо из Москвы, господин Одд Нансен». И вдруг я услышал, как загудела мембрана от густого баритона, и я подумал, что вот так должен был говорить сам Нансен. И еще я подумал: «Почему так слышен голос, если Одд Нансен живет, как утверждал старик — директор музея, где-то рядом с королевским дворцом. А Сулье, как я понял, объяснял, что гость из Москвы просит передать сыну Нансена, что очень хочет его видеть. А Нансен в ответ что-то гудел своим баритоном, нет, не противился, а объяснял, терпимо, с пониманием. В общем, если бы я говорил по-норвежски, то сумел бы понять то, что говорил Нансен — так четок был голос в телефонной трубке. Однако я по-норвежски не говорил, но ответ Нансена уловил верно: он готов был повидать гостя из Москвы. Сулье поблагодарил Нансена и положил трубку.

— Ну, как? — поднял я глаза на Сулье.

— Он согласен, — был ответ.

— Когда?

— Через пять минут.

— Что, что?

— Через пять минут, — повторил Сулье, улыбаясь — он понимал, что три слова, произнесенные им, едва ли не ошеломили меня.

— Но ведь он живет у королевского дворца... — заметил я, стараясь как-то объяснить свое поведение.

— Там его городская квартира, а вот здесь нечто вроде загородного коттеджа, — Сулье приподнялся и выглянул в окно. — Сейчас он выйдет...

Только теперь я увидел в левом углу двора, за зеленой поляной, за густо-зеленым раскидистым кленом скромный дом, даже не виллу, а именно коттедж.

Я встал рядом с Сулье, ожидая, когда появится человек. И вот он вышел из своего домика, вышел, точно сбросил с себя одежду, которая не совсем ему по плечу — он был высок, могуче-широкоплеч, седоголов. Он шагал по поляне, чуть ссутулившись (эта сутуловатость от роста), покачивая седой головой в такт шагу, а я ловил себя на мысли: наверно, в его облике есть что-то и от отца — в росте, в сединах, в сутуловатости, в наклоне плеч, в самой манере идти в гору, не загребая руками, а выставив плечи, особенно правое, — его дом под холмом, и он шел сейчас в гору.

— Здравствуйте, — рука у него большая, сурово-грабастая. — Вот позвонил Сулье, сказал, что вы приехали из Москвы — не мог отказать, но должен оговориться: я не коммунист. Именно: не коммунист, хотя это, быть может, и не имеет прямого отношения к делу.

Я соглашаюсь:

— Не имеет, по крайней мере сегодня.

— Вот и хорошо, — произносит он и, кажется, успокаивается.

Его реплика о том, что он не коммунист — вроде причастия. Причастился и забыл об этом. Главное, что причастился. На самой беседе это не сказывается.

4

Мы сидим в гостиной. Правильным квадратом она вписана как бы в центр дома. Высота гостиной — высота дома. Нарядный плафон гостиной на уровне потолка второго этажа. Едва ли не все комнаты дома выходят в гостиную. На первом этаже — прямо, на втором — на галерею.

Мы сидим у столика, поставленного посреди гостиной. С одной стороны от нас библиотека, с другой, как мне кажется, — столовая.

— Норвегия обрела независимость, когда он был уже широко известен. Его решили сделать послом в Лондоне. Он потом жалел, что дал себя уговорить!.. Он тяготился этой своей должностью и при первой возможности ее оставил. Однако справедливости ради надо сказать, что опыт посла ему пригодился, когда после войны он стал комиссаром Лиги