Николаевичем говорила. Он пригласит мастера из города, ежели что серьезное случится.

Однажды утром, когда я проверяла крепления нового водовода, в прачечную неожиданно заглянул Гаврила. С нашего последнего разговора мы виделись лишь мельком, обмениваясь сдержанными приветствиями или разговорами по делу. Я сперва предпринимала попытки разговорить его, но после оставила. Я не могла дать ему то, чего он хотел, и Гавриле, по видимому, нужно было это принять.

— Марфа сказывала, заклинило что-то в большой машине, — проговорил он, привычно уже не глядя мне в глаза.

— Да, вон там, — я указала на дальний конец мастерской. — Кронштейн расшатался.

Гаврила кивнул и направился к машине. Работал он молча, сосредоточенно. Я тоже продолжала свое дело, стараясь не смотреть в его сторону.

— Готово, — сказал он наконец, вытирая руки о тряпицу. — Теперь должно держаться крепко.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

Гаврила помедлил, словно хотел что-то добавить, но лишь кивнул и направился к выходу. У дверей обернулся:

— Дарья... — начал он, но запнулся.

— Да?

— Хорошую ты прачечную построила. Машины... они правильные. Облегчат жизнь людям. Теперь я это вижу.

Это признание дорогого стоило.

— Значит, не зря я здесь была, — улыбнулась я.

— Не зря, — отозвался он тихо и вышел.

Ох, Гаврила. Надеюсь, ты еще найдешь ту, что сумеет сделать тебя счастливым.

Уроки этикета давались мне сложнее, чем механика. Мадемуазель Дюпре, француженка средних лет, с острым, как у птицы, носом и вечно поджатыми губами, сперва была возмущена появлением “простолюдинки” на занятиях юной барышни.

— Mais c'est impossible! — воскликнула она, когда Наташенька привела меня в классную комнату. — Барыня не могла этого позволить!

— Маменька разрешили ей учиться со мной, — упрямо заявила Наташа. — Дарья едет в Петербург!

После строгого выговора от Анны Павловны мадемуазель Дюпре была вынуждена смириться с моим присутствием, но делала это с явным неудовольствием.

— Спина прямо! — постоянно одергивала она меня и постукивала своей указкой, которую мне теперь хотелось разломать надвое. — Руки не болтать! Подбородок выше! Mon Dieu, неужели так сложно?!

Я старалась изо всех сил, но годы тяжелой работы оставили свой след на моей осанке. То, что Наташе давалось естественно и легко, мне приходилось вымучивать постоянными мысленными напоминаниями.

— Не огорчайся, Даша, — шептала мне Наташа поучительно, когда мадемуазель отворачивалась. Особенно умилительно это выглядело с учетом того, что годков ей было всего ничего. — Мне тоже раньше тяжело было, но это привыкательно.

Девочка привязалась ко мне за эти дни. До прихода учительницы мы вели с ней свои разговоры. Ее нянюшка сперва пыталась вмешиваться, недоумевая, как Анна Павловна вовсе допустила меня до компании своей дочери, но когда поняла, что мои речи далеки от того, что она ожидала услышать от крепостной, успокоилась.

Наташеньке нравились мои рассказы о машинах и механизмах, о том, как устроены вещи вокруг нас. У нее был живой, пытливый ум, который жаждал знаний, выходящих за рамки уроков музыки, танцев и французского языка.

— А правда, что в Петербурге есть дворец, где все сделано изо льда? — спрашивала она, широко раскрыв глаза.

— Не думаю, барышня, — улыбалась я. — Лед ведь тает.

— А Саша говорит, что есть! — упрямилась она.

— Ваш брат, верно, шутил, — я обменивалась улыбками с мадемуазель Дюпре, которая тоже не могла устоять перед детской непосредственностью Наташи.

Однажды, когда мы обсуждали, какие платья могут понадобиться мне в Петербурге (Анна Павловна настояла, чтобы мне привезли несколько готовых из города неподалеку), девочка вдруг вспомнила что-то:

— Ой, Дарья! Я ведь хотела тебе кое-что показать! — она метнулась к шкафу и достала из дальнего угла нечто, завернутое в ткань.

С этими словами она развернула сверток, и у меня перехватило дыхание. На ладонях Наташи лежала маска — та самая птичка, с перышками и берестяными завитками, которую я последний раз видела на маскараде. Та, что была на мне, прежде чем незнакомый целовальщик стащил ее и не удосужился вернуть.

— Только Саше не говори, что я вам показывала. Он ужасно сердился, когда я это нашла!

— Где... где вы нашли ее? — я даже чуть осипла. Как же давно был тот маскарад лесной! Я, конечно, и без того стала догадываться о природе тогдашнего своего целовальщика, особенно после того прощального поцелуя в прачечной, но узнать наверняка…

— В комнате Саши, — простодушно ответила Наташа, болтая ногами. — Я в прятки играла с Машенькой и забралась к нему в шкаф... Он так сердился потом! Сказал, что нельзя лазить по его вещам. А маска-то почему у него? Как у разбойников в сказках, да?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Перед глазами вставала картина того вечера: звездное небо, музыка, доносящаяся с полянки, высокий незнакомец в плаще и маске...

Александр. Это был Александр.

— Дарья, ты чего побелела совсем! — всплеснула ручками Наташенька. — Тебе страшно? Это ведь не настоящая разбойничья маска, правда?

— Нет-нет, все хорошо, — пробормотала я, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. — Просто... маска правда необычная.

— А хочешь надеть? — с детским восторгом воскликнула девочка, протягивая маску. — Будешь как в сказке про принцессу на балу!

— Нет! — я отстранилась слишком резко, и Наташа испуганно отпрянула. — Простите меня, милая, но ваш брат прав. Нельзя брать чужие вещи без спросу. Давайте уберем ее обратно, хорошо?

— Ладно, — протянула Наташа с явным разочарованием, присущем детству. Она неловко завернула маску обратно в ткань, едва не уронив. — А можно я вам покажу, какую куклу мне маменькин знакомец из Москвы привез?

— Будет интересно поглядеть, — согласилась я, а сама еще долго не могла унять дрожь в руках.

Так вот кто целовал меня тогда, в темноте! Тот самый человек, с которым я затем работала бок о бок, обсуждая машины и механизмы. Тот, кто стал мне до страшного дорог, которого я уважала и к которому тянулась. Тот самый, кто всего несколько дней назад целовал меня в прачечной...

Выходит, уже тогда он испытывал ко мне чувства. Но ни словом, ни делом, если исключить тот единственный случай, не пытался на меня давить, неволить или хоть как-то претендовать на то, чтобы я принадлежала ему.

А ведь мог. Бог видит — мог!

И то, что за эти месяцы он никак не воспользовался своим положением,