взывал за помощью к высшим силам. Вдохнул глубоко и на меня снова поглядел. И мука в его взоре теперь еще ярче светилась, неприкрытая.

— И она права, — признание далось ему легче, чем я представляла. Никаких отрицаний. — Я действительно... испытываю к тебе чувства, которые выходят далеко за рамки отношений барина и крепостной. Даже очень умной крепостной.

Мы смотрели в глаза друг другу, каждый в поиске своих ответов. Каждый в своем страдании. Слишком близко друг к другу, но вместе с тем слишком далеко.

Он был мечтателем, мой барин, какой хотела бы быть и я сама. Мыслить свободно, без ограничений и идти по тому пути, что хочешь… Он видел во мне друга, единомышленника и… теперь стало очевидно — женщину. И это понимание обрушилось на меня лавиной. Сейчас, когда он стоял напротив, руки так и тянулись коснуться. Словно запретный плод, что был так сладок.

Он и сам потянулся было к моему лицу ладонью, но лишь скользнул по коже, обжигая касанием, а после уперся в стену за моей спиной. Я оказалась в еще более тесной клетке…

— Александр Николаевич, — я едва не задыхалась от его близости, от желания окунуться в эту мечту. Никогда прежде, ни в этой жизни, ни в прошлой, таких ярких чувств я не испытывала. И поддаться им было так… соблазнительно… Несмотря на весь мой рационализм. Несмотря на мою разумность и расчетливость, рядом с Александром мне хотелось просто… быть. Без оглядки. — Я тоже...

— Нет, — он почти взмолился. И тут же второй рукой зажал мне рот. Прижался почти всем телом, а между нашими лицами осталось всего ничего. — Не говори сейчас ничего, прошу тебя. Я не имею права удерживать тебя, если ты решила уехать. Матушка права в одном — в Петербурге тебя ждут возможности, которых здесь нет. Я мог бы сделать тебя своей любовницей, — надсадно, едва ли с хрипом шептал он, а я смотрела, широко распахнув глаза, — мог бы подпустить тебя ближе, чем любую другую. Или мог бы дать тебе вольную, мог бы поставить тебя над всеми прочими, но это не принесет тебе счастья, понимаешь? Люди… они слишком закостенели в своих убеждениях. Я не хочу всего этого тебе. Понимаешь? Статусы… чертовы статусы важнее для них, чем сам человек!

Последнее он едва не прорычал. Убийственно зло. Но злость эта была направлена не на меня, потому страшно мне не было. Я словно бы и сама окуналась сейчас в его боль.

Да, он сам не предлагал мне вольную прежде, и теперь мне стало очевидно почему — для него мой статус не имел значения. Он видел меня саму, целиком и полностью.

И ежели мыслить по его логике, то я, пожалуй, с ним даже соглашалась. Получи я эту злополучную бумажку, что со мной бы здесь стало? Здесь, в селе и без того многие смотрели косо, что я занимаюсь не “бабьим делом”, но покуда я оставалась им равной, терпели. Мало ли каковы барские причуды. Да и то, когда меня с барщины на оброк перевели, кто-то и порадовался, а кто-то и поворчал. А ежели бы я стала не чета им? Как знать, куда бы все свернуло. Обида на чужое благополучие разжигает в чужих сердцах зависть… А уехать? Куда? Бывшая крепостная, без мужа, без связей, что я стала бы делать? Меня бы не пустили ни в один институт, ни на одно производство. А что бы заняться собственным делом, нужны средства и связи.

Коих у меня, очевидно, не было. И вот тут мы возвращаемся к рационализму. Александр увидел это все раньше меня, очевидно. Я же… в своих работах и вовсе толком не задумывалась.

Я взялась за его ладонь, потянула от своего лица. Он отпустил, не отстранился. Только уперся своим лбом в мой.

— Видит Бог, как бы я хотел, чтобы все было иначе. Но то, как все складывается сейчас, Дарья… Это лучший вариант для тебя.

— А вы? — спросила я, не в силах удержаться. — Что ждет вас?

Он прикрыл глаза. Чуть двинул головой, ласкаясь нашим соприкосновением. И мне от того тоже было и сладко, и мучительно. Мы словно танцевали вдвоем на тончайшей грани, где один неверный шаг грозил каждому крахом.

— Мне нужно остаться здесь. Имение... Ты же знаешь, в каком оно было состоянии. Без меня все снова пойдет прахом. Люди... они зависят от правильного управления. Я не могу оставить их… Даже в угоду собственным чувствам.

В его словах я слышала эхо своих собственных мыслей. Имение снова начнет гибнуть без его твердой руки. Я ведь видела счетные книги. Он сидел над ними часами, сводя одно с другим и выверяя дальнейшие планы. Прошло всего ничего с его возвращения, но положение поместья стремительно улучшалось.

И наверное, если бы Александр сейчас все бросил и поехал бы вместе со мной, хоть тайно, хоть явно, я бы просто перестала его уважать.

И именно поэтому меня с такой силой тянуло к нему. Он выбирал то, что будет правильным для тех, кто зависит от него. Он знает, что такое ответственность.

Но и я сама не могла отказаться от такого шанса…

— Что бы ты ни решила, — он открыла глаза, и теперь я видела в них отражение своих собственных, — знай, что я поддержу тебя. И... если ты когда-нибудь захочешь вернуться… Все равно в каком статусе… Здесь у тебя будет дом.

— Спасибо, — прошептала я, а у самой уже жгло глаза, и ресницы стали мокрыми и тяжелыми.

Душу выкручивало, как белье в моих выжимных машинах. Выворачивало наизнанку от чувства несправедливости. Почему все так сложно? Почему нельзя просто быть вместе с тем, кто тебе дорог? Сколько всего в этом мире мы могли бы сотворить вдвоем, сколько горизонтов увидеть?

И он вдруг не выдержал, скользнул рукой под мой платок на затылке, коснулся пальцами волос. Но не держал, я могла бы уклониться, ежели бы захотела.

Но я не хотела. Прикрыла глаза и позволила этому случиться.

Его губы были мягкими, но целовал он уверенно. Трепетно и вместе с тем с силой тех эмоций, кои мы оба испытывали. Я не смела поднять рук, вытянула их вдоль тела, сжимая пальцы до впившихся в ладони ногтей.

Это был прощальный поцелуй, мы оба это понимали. Поцелуй с солоноватым привкусом моих слез, недосказанных слов и… моей грядущей свободы.