мало-помалу убедило Павла в не истинности последнего. С особенным прилежанием он остановился на вопросе о Церкви и, убежденный словом Божиим и творениями отеческими, что Церковь, в данном ей от Христа устройстве, должна пребыть до окончания века, нашел, что одна только греко-российская Церковь есть истинная Церковь Христова. Такие мысли он стал распространять между старообрядцами еще ранее открытого своего присоединения к Церкви. В разных местах, куда наезжал, он вступал в собеседования со «знаменитыми» начетчиками, и везде результат был один: слушатели выносили убеждение, что «ни один начетчик не может опровергнуть доказательства» Павла. Более дальновидные старообрядцы, уходя с бесед Павла, предсказывали, что инок «уйдет в великороссийскую Церковь», и чем дальше шло время, тем молва об этом распространялась шире, но большинству как-то не хотелось верить слухам, которые были более, чем неприятны для раскола. И когда факт был на лицо, когда Павел из безпоповца сделался единоверцем, безпоповцы были поражены событием: «если бы, признавались они, это во сне приснилось, и тогда напугало бы… Пускай бы кто любил роскошно жить, и сладкую пищу есть, и хорошо наряжаться, и случилось бы с ним такое событие, – это было бы не диво. Но разве отец Павел такой человек? Как же и отчего случилось с ним такое событие?» Действительно, вопрос о том, почему и как случилось такое событие с человеком, воспитанным в расколе и бывшим опорою его, естественно было задать себе каждому здравомыслящему безпоповцу, и чем больше было надежды на беспристрастное обсуждение этого вопроса, тем больше было опасности для безпоповщины, так что переход о. Павла в Церковь составляет эпоху в новейшей истории безпоповщины, равно как, наоборот, для Церкви был большим приобретением, так как, не говоря об успехах единоверия внутри и по окраинам России, обязанных неоднократным, совершенным по поручению преосвященных и по собственной инициативе Павла, миссионерским поездкам его к раскольникам, – со времени принятия им единоверия движение в пользу последнего началось и за границей, сначала среди учеников и сотрудников о. Павла, из которых один, упомянутый Голубев, перенес из Пруссии во Псков типографию и много лет издавал противораскольнический журнал, другой, инок Варнава, путешествовал (1869 г.) на Восток, откуда не мало вынес сведений на обличение раскола, а затем и среди всей безпоповщины прусской и австрийской, и кончилось учреждением единоверия в селении Климоуцах, близь Белой Криницы, опять стараниями ученика Павлова – Петра, инока устроенной Павлом Климоуцкой безпоповской киновии, и вниманием черновицкого митрополита Блажевича, который, чтобы климоуцким единоверцам не оставаться без священника, посвятил (1879 г.) в иеромонаха самого Петра.

Вслед затем единоверие было учреждено в селении Майнос Кизической митрополии, в азиатской Турции. Ходатайство об этом жители Майноса, по совету иноков русского Пантелеймонова, на Афонской горе, монастыря, начали еще в 1872 году, при константинопольском патриархе Анфиме VI, но окончательное решение дела последовало уже при патр. Иоакиме III. С «согласия» патриарха, причт для Майносского прихода «был поставлен рукою русского иерарха», – в Москве.

§ 51. Замечания о центрах современного раскола. – Вопрос о его численности. – Заключение

Чтобы закончить историю раскола, сделаем несколько замечаний о центрах современного раскола и общей численности его. Главнейшими центрами современного раскола служат: Москва, Гуслицы и Поволжье, – в последнем преимущественно Хвалынск и Вольск с уездами. Москва имеет значение общего центра, связующего весь старообрядческий мир: на неё одинаково обращают взоры последователи как поповщинских, так и безпоповщинских согласий, и со вниманием прислушиваются к тому, что внушается ею. В Москве находятся центральные учреждения поповщины и безпоповщины, в Москве живут капиталисты – вершители судеб раскола, тут миссионеры и апологеты раскола и словом и писанием, тут же и подпольные типографии, в которых производятся на свет и книги и разные иллюстрации, из Москвы идет деятельная переписка с отдаленными захолустьями, из Москвы же рассыпаются по разным местам как европейской, так и азиатской России начетчики, уставщики, наставники, попы. В Гуслице раскол крепок поддержкою богатых фабрикантов, а в Поволжье его сила заключается, кроме материальной обеспеченности, в замкнутости, обособленности от посторонних веяний.

Гуслицы, знаменитые бродягами, конокрадами и фальшивыми монетчиками, занимают угол, где сходятся три губернии: Московская, Владимирская и Рязанская. Главное сосредоточие гуслицкого раскола составляют приходы Крестовоздвиженский и Запонорский, известные также под именем «Захода», – здесь раскольники составляют почти сплошное население: в каждой деревне есть часовня и при ней звонница, почти в каждой деревне есть свой поп. Гуслицких уроженцев можно встретить в качестве попов далеко от родины – и на Громовском кладбище в Петербурге и в иркутском – Бичуры захолустье в Сибири. И немного найдется мест, где раскол с такою же дерзостью наносит оскорбления Церкви, как в Гуслицах. Второю, после Гуслиц, раскольничьею Палестиною служит Хвалынск с его Черемшанскими скитами: сюда стремится все и отовсюду, что наиболее тесно связано с расколом, и отсюда же идут те нити, которые частью явно, частью тайно руководят поволжским расколом, по правую и по левую сторону реки, на пространстве около 2200 верст. Что касается вопроса о числе всех раскольников в империи, то хотя вычисления в данном случае очень разногласят, но, по мнению более компетентных лиц, оно не превышает трех миллионов.

Третье столетие существует раскол. Уже настало время истории его. Раскрываются пред нами страницы этой истории, развертываются от первой до последней и что же показывают? Оторвавшись от единства церковного, от того, где жизнь и свет, раскол так и застыл, так и одеревенел в тех условных формах, в которые отлилась русская жизнь к половине XVII века. Годы шли за годами, история делала свое дело, жизнь складывалась шире, а раскол все стоял и стоял на одном месте, – стоял, точно Лотова жена, обернувшаяся назад и оставшаяся недвижимою… Беспощадное время своими неугомонными волнами начало подмывать почву под расколом: попы и протопопы, отторгшиеся от св. Церкви вместе с прочими безумцами и «окормлявшие» на первых порах этих последних, по естественному закону жизни, один за другим стали переселяться в мир иной, – раскольничья иерархия стала таять; а раскол все стоял и стоял на своем месте и только крепче прижимал к своему смущенному сердцу магические заветы «святой» старожитности, «древлеправославные» чины и порядки… Иерархия оскудела, почва ушла из-под ног раскола, и суровая глыба рухнула и раскололась: раскол раздробился на толки… Но и старообрядческие толки, эти осколки прежнего монолита, оставались все на том же старом месте и только еще судорожнее, точно утопающие, схватились за свои «древлеправославные» лестовки, подручники и подобные «святыни»… И лежать здесь эти руины, лежат и до ныне!… В XVII веке, глубоко убежденные в близкой кончине мира, старообрядцы