Во второй половине дня мы должны были притоптать яму, в которой закопали животных. Покончив со скудным обедом, мы долго ждали на узкой обходной галерее храма, ловя слабые лучи зимнего солнца, пока не вернется кузнец, руководивший нашими работами. Но он все не приходил. Деревенские дети, не меняя выражения на грязных лицах, стояли, сложив руки, и внимательно смотрели на нас. Когда мы припугивали их, они, как собаки, разбегались в панике, но потом быстро собирались вновь. Вскоре нам наскучила эта игра в пятнашки, и мы, не обращая на них внимания, словно они были деревьями или травой, занялись своими делами. В конце концов это была наша первая передышка с того момента, как мы пришли в деревню.

Кто-то разбирал мешок с личными вещами, раскладывая на солнце и протирая тряпкой ценные предметы: непонятного назначения трубочку, бронзовую ручку, окровавленные звенья цепи и кусок пуленепробиваемого стекла. Кто-то сосредоточенно доделывал модель самолета, вырезанную из бруска мягкого дерева. Минами лечил хронический геморрой. Он заставил своего верного помощника помочь с мазью, которую достал из баночки в сумке. Ему пришлось встать на корточки, чтобы обработать больное место, будто испражнялось животное. Но стоило кому-нибудь пошутить, как он, со спущенными штанами, срывался с места и бил бесцеремонного обидчика.

Мы прохлаждались, впервые за несколько дней ничего не делая. Больной мальчик совсем ослабел и не мог даже стонать; бледный, он лежал без сил. Мы ничем не могли ему помочь.

Внезапно воздух похолодел, и над верхушками деревьев, закрывавшими низкое небо, спустились сумерки. Молчаливые деревенские женщины принесли нам ужин; мы быстро поели, после чего все деревянные двери заперли снаружи. Кузнец, вернувшийся к ужину, сурово молчал и не отвечал на наши попытки подловить его каверзными вопросами. Когда нас вновь заперли в темном помещении храма, от тел и одежды стал распространяться специфический запах, впитавшийся во время утреннего задания, но больше всего этот смрад давил психологически. Усталость наполняла тела, а тяжелая атмосфера придавливала: несмотря на неприятный запах, мы пытались вызвать сон, закрывая глаза.

Но слабое, судорожное дыхание больного товарища, крики животных в ночном лесу и треск деревьев за деревянной дверью отвлекали, не давая заснуть. Кроме того, то тут, то там были слышны вздохи товарищей, пытавшихся втихаря немного расслабиться, но я слишком устал, чтобы этим заниматься.

* * *

Около полуночи наш больной товарищ после долгих мучений умер. В этот момент я внезапно проснулся. Не было резкого шума или ощущения чужого присутствия – наоборот, тишина стала ощутимой, почти осязаемой. Пока мы предавались дреме, исчез один тихий звук, пропало одно существо. Это странное ощущение охватило нас всех одновременно. Остальные ребята тоже поднялись в темноте. Вдруг слабые всхлипывания одного из младших мальчиков сотрясли темный воздух. Со слезами он стал говорить о том, что с больным что-то не так. Мы сразу же всё поняли. Двигаясь на ощупь, мы подобрались к мертвому мальчику, который до наступления ночи еще был одним из нас, а теперь стал холодным, быстро окоченевающим телом. Отталкивая друг друга теплыми руками, мы прикасались к его холодным рукам, утратившим жизненное тепло, а затем отступали, словно что-то невидимое отбрасывало нас назад.

Несколько человек вдруг подбежали к двери и принялись кричать. Это заразило всех остальных, вызвав всеобщую панику. Прижимаясь всем телом к дверям, мы колошматили по ней и кричали, будто хотели оказаться как можно дальше от трупа.

– Эй! Эй! Идите сюда! Откройте! Эй! Больной умер!

Мы кричали изо всех сил. Сливаясь вместе, хор голосов разносился эхом, но ни к чему не приводил, будто это были крики зверей в ночном лесу. Мы чувствовали, что в этом сплетении голосов свое сияние изливает горе, распространяясь в небо и глубину долины.

Мы кричали так долго, что от усталости крики стали слабыми и глухими, голоса охрипли, когда наконец донесся шум поспешных шагов, люди поднимались по дороге перед садом, после чего брякнул тяжелый замок на деревянной двери. Мы замолчали в ожидании. Прежде чем войти внутрь, жители деревни замешкались и осветили помещение фонариком. В свете фонаря передо мной возникло залитое слезами лицо брата. Затем вошли староста и кузнец, прицелившись из ружей и настороженно глядя на нас. Мы молчали и тяжело дышали. Взрослые сжали губы и раздули ноздри, видно было, как они напряжены, словно вооруженные надзиратели, подавляющие бунт в тюрьме.

– Что вы разорались, щенки? – прорычал староста. – Что за шум?

Я сглотнул слюну, чтобы восстановить охрипший голос, после чего объяснить причину, но в этом не было необходимости. Свет фонарика, который кузнец держал в левой руке, упал на покойника и остановился на нем. Мы молчаливо продолжали смотреть на взрослых, они прямо в обуви подошли к мертвому мальчику, с подозрением всматриваясь в него. Их лица выглядели напряженными. Затем, продолжая светить на него, они нагнулись и осмотрели тело. В круге слабого желтого света было видно бледное крошечное лицо, кожа казалась жесткой, как кожура фрукта, а под маленьким носом засохла кровь. Грубыми пальцами они оттянули его веки, после чего сложили руки покойного на животе.

Это было отвратительно. В нас поднималась темная злоба на деревенских мужиков, которые, грубо осматривая покойника, продолжали светить фонарем. Если бы они продолжили свой осмотр и дальше, кто-то из нас, возможно, не сдержался бы и с криками бросился на них. Но они внезапно встали и вышли в сад, оставив тело на месте.

Как раз взошла поздняя луна. Через узкую щель в деревянной двери, оставленной открытой, мы увидели группу темных фигур местных перед старостой и кузнецом, переговаривающихся между собой. Они говорили эмоционально, вероятно, от волнения, разобрать их диалект было сложно, поэтому в этот момент они выглядели для нас, как свора лающих собак.

Староста что-то резко крикнул, словно отдавая приказ, и повисло тяжелое молчание. Он крикнул еще раз, после чего группа распалась, и люди пошли обратно через сад. Когда кузнец подбежал к галерее вокруг здания и начал закрывать деревянную дверь, я попытался его расспросить. Его фигура была черной и массивной, в спину светила луна; он захлопнул дверь, не проявив ни малейшего желания ответить. Однако, захлопнув дверь, он не стал вешать замок, а просто поспешно ушел. Мы забились в угол, как можно дальше от тела, сидели, обхватив колени, и слушали, как удаляются взрослые. Волнение внутри нас постепенно стихало, словно звук, исчезающий в пустоте. Теперь мы не понимали, зачем кричали и стучали в деревянную дверь. Дети ничего не могли поделать с мертвыми. Мой брат посмотрел на меня, на