практики, результаты консультаций с коллегами и поставленный самому себе диагноз — опухоль в мочевом пузыре. А смотреть толком, чтобы по правилам и знающими руками, никто не смотрел. Страшно было правду знать. Так что только теории.

Илан слушал. В уборной клиники на Ходжере, где он работал сначала санитаром, потом медбратом, потом ночным дежурантом, потом детским хирургом, под потолком была вечная надпись, которую не трогали ни при какой уборке, покраске и даже перед приездом высоких покровителей и благотворителей. А если нечаянно трогали, она тут же появлялась вновь. Она гласила: «Никогда не лечите родных, блатных, горбатых, рыжих и врачей». С рыжими на Ходжере было, конечно, не увернуться, половина населения рыжей масти. Но в Арденне-то... Из этой заповеди Илан за последнюю декаду не нарушил лишь правило не лечить горбатых, как-то не сложилось у него, а по количеству врачей со счета сбился, учитывая, что кто-то из них еще и родственник, а кто-то имеет преимущество во внимании по работе или по знакомству... Остановил на середине предложения, велел поднимать рубаху и ложиться. Диагноза не подтвердил. Не опухоль. Камень изнутри врос в стенку. Если сильно беспокоит, нужно удалять. Нет, как обещал помочь доктору Актару – литотриптором без разреза – здесь сделать не получится, нужна операция.

Пока огорченный доктор Ифар лежа приходил в себя и обдумывал сказанное, Илан все же поддался на нервные шорохи за дверью, выглянул и пригласил Гагала внутрь. Сказал:

– Войдите, родственник.

– Ну, что? – спросил тот.

– Камень. Могу прооперировать, – отвечал Илан. – Решайте. Если да, поставлю в плановые дней через шесть.

– Дней через шесть папенька решит иначе и сбежит, – покосился на доктора Ифара Гагал. – Завтра можешь?

– Завтра нет, послезавтра могу. Я живот намял сильно, болит. Сейчас капель в ложке намешаю, подействуют, и спускайтесь в палату. Тогда завтра готовимся, послезавтра делаем.

– В приемнике бойня, – сообщил вдруг Гагал. – В порту была драка на тридцать человек, из них половина у нас. Наджед едва держится, чтобы тебя не звать.

– А ты чего тогда здесь?

– Я завтра дежурю, мне приказано выспаться. Раур помогает. И там еще какой-то... Ты сам его, вроде, привел.

– Зарен. Ну, пусть помогает. Отведи папеньку и ко мне вернись... чаю попьем.

Держа под руку доктора Ифара, Гагал встревоженно оглянулся от дверей, но через десять сотых все же пришел.

– Выкладывай, – велел ему Илан, разливая горячий чай на три чашки – одну отнес трудяге Неподарку и плотно закрыл к нему в лабораторию дверь.

– Что выкладывать? – спросил Гагал, осторожно беря чашку за верхний ободок.

– То, что не помнит и не рассказывает мне Эшта. Ты обещал мне отдавать долги — я согласен брать их информацией, за язык тебя не я тянул, ты предложил мне сам. Давай, говори.

– Зачем такое любопытство? Я что-то сделал не так? Есть причины во мне сомневаться?

– При чем здесь ты? Я обещал префектурным помочь с расследованием. Твоего брата оставили без руки, ты чудом его спас, тебя не интересует, кто и почему? Ты сам-то как думаешь, что с ним случилось?

Гагал молчал, уставившись в чашку. Что в нем хорошо — если говорит не с пациентами, то, считай, врать он не умеет. Все сразу видно на лице. И сам знает про это, поэтому своим почти не врет.

– Это паршивые интриги в гильдии, которые слишком далеко зашли, – наконец, сказал Гагал. – Я только хотел помочь... Эшта учился у хирурга в хофрском посольстве тому же, чему я здесь у Наджеда. Там был серьезный доктор, книги свои ему дарил... очень ценные книги. Прийти сюда Эште не позволяла гордость... и папенька не позволял, ему хватало, что я для семьи и преемственности потерян, еще одну потерю он бы не перенес. Эшта уже сам делал и полостные, и тяжелую травму, у него не умирали через одного и два из трех, как у других... А я носил ему госпитальный ниторас и показывал, как пользоваться, потому что два года назад в городских аптеках торговали только дичкой, а с ней наркоз небезопасен, сам знаешь, большая побочка. Эшта стал известен в городе, только известность его подпортила, начал много о себе воображать и громко высказываться, особенно как выпьет... Кто отрубил ему руку?.. Кто угодно. Завистников и обиженных на него две трети гильдии. Еще треть рвалась к нему в ученики, а он не брал, некоторым отказывал грубо, высмеивал их за неумение. Не хотел плодить конкурентов. Выпереть из гильдии его не могли, он был хорош, даже ошибался умело, и еще с папенькой за спиной. А сейчас у него ни сил, ни, считай, папеньки... Не добили, так дожрут. Вот и думайте со своими префектурными. В городе почти триста врачей и человек пятьсот всяких недоучек и подмастерий без лицензии, мечтающих овладеть искусством удачно менять боль на деньги. Да любой мог если не сам, то заплатить, чтоб сделали, и дать для легкого выполнения флакон с грибом. С оглушенным ребенок бы справился... Какая же это отдача долга, послушай? Если ты найдешь, кто это сделал, ты меня вгонишь в долги еще глубже...

– Забудь про долг. Здесь госпиталь, всё бесплатно. Или не бросайся тогда словами «друг», «брат»... А то ведь я тебе поверил.

– Страшно мне, – вдруг сказал Гагал. – Темно, и выхода нет. Словно черная туча висит над Арденной, просвета не вижу. Если бы пить помогало, я бы пил. Мне не помогает, только хуже. Что делать, скажи?

– Принять снотворного и спать, – сказал Илан.

– Не могу, у меня там две со схватками. Через полстражи родят, та и другая.

Илан оглянулся на темное окно кабинета. За стеклом стеной валил снег. Густой и липкий, огромными хлопьями. Черная туча над Арденной прохудилась. Но когда-то и в этом городе будет весна.

– Не знаю, – сказал Гагалу. – Пойдем на крышу лепить снеговиков.

– Ты дурак что ли? – засмеялся Гагал. – Куда? Зачем? Каких еще снеговиков?

– Пойдем на крышу, покажу.

Глава 40

 * * *

  

  

  Подумать нормально, взвесить за и против и рассчитать свои силы господину Адару так и не удалось. Жизнь все перевернула, заставила вернуться рано утром, найти Илана 'дома', разбудить и предъявить себя. Вчера ушел, попал под снегопад, промочил ноги, хотел повернуть