еще находил в себе силы усмехаться! Внезапно мне тоже стало смешно, и я тихо фыркнула.

– Не смейся! – тут же сердито приказал он. – Тебе не идет.

К тому времени, когда мы выбрались из особняка Вентибальда, уже начал заниматься рассвет. Небо светлело, мир вокруг постепенно заливало легкое золотистое сияние, и в ответ светились спутанные и испачканные в крови, но все еще прекрасные волосы Руперта. Впрочем, каким бы мирным ни было утро, Руперт все равно, не изменяя себе, взирал на меня глазами хмурого крокодила.

С другой стороны, он ведь рисковал своей жизнью, чтобы выручить меня… Можно ли надеяться, что теперь он станет заботиться обо мне так же, как о Тори? С той же неловкой добротой, бережно и неуклюже – даря тепло, которого сам никогда не получал.

Этого будет достаточно, чтобы я могла его использовать.

Сегодня Руперт назвал меня своей. Но когда я думала об этом, почему-то хотелось не ликовать, а плакать.

* * *

Путь обратно во дворец выдался настолько трудным, что впоследствии я вспоминала его смутно, как дурной сон. Я помнила, как механически переставляла ноги, практически таща Руперта на себе, пока мы буквально чудом не наткнулись на Луиса Бадена, который, конечно, уже разыскивал принца.

Вот почему диалог, который состоялся у нас с Рупертом в то утро, тоже запомнился мне словно мираж – обнадеживающий, но эфемерный. Я помнила, как мы с Баденом волокли Руперта к лавке, принадлежавшей одному из людей Фассбендера, как затащили его внутрь, положили на скамью… Да, кажется, это было именно тогда.

Оставив Бадена договариваться с торговцем, я наклонилась к смертельно бледному, но пока еще живому Руперту и горячо шепнула ему в ухо:

– Почему вы все-таки меня спасли? Скажите!

Он скосил глаза в мою сторону, но промолчал. Тогда я продолжила шептать:

– Я ведь вам не нужна. Это же просто нелогично, а вы любите логику. Так почему?

Он был едва жив, но ответил спокойно, как всегда, только очень тихо – едва шевельнулись бледные губы:

– Потому что ты моя. Мо-я.

В горле у меня вдруг встал ком, сердце забилось, а щекам отчего-то стало горячо. Я презирала себя за то, что сказала следом, но не сказать этого я не могла, ведь именно с этой целью я и вернулась в прошлое:

– Я – де Белуа.

– Я в курсе, – прошелестел он.

– И Белуа – это все, что у меня есть, – продолжала шептать я. – Раз я ваша, то теперь все, что мне принадлежит, тоже ваше. Вы понимаете?

Он медленно смежил веки, как мне показалось, падая в беспамятство. И тогда я шепотом закричала ему, не отпуская его в темноту, вцепившись в его измаранную кровью ладонь:

– Для меня нет ничего дороже семьи! Ничего! Понимаете?!

Он не отвечал, и я опустилась на колени возле скамейки. Защити мою семью, молила я его без слов. Сделай это, и я отдам тебе все, что ты только захочешь. Я дам тебе даже то, о чем ты втайне мечтаешь! Ты не знаешь этого сам, ты, возможно, никогда этого по-настоящему не поймешь – но мне известно, чего ты хочешь на самом деле.

– Ваше высочество, – шептала я как в лихорадке, прижавшись лбом к его плечу. – Ваше высочество, сохраните мою семью так же, как храните меня. И я дам вам то, чего вы желаете больше всего на свете.

Близость живой человеческой души. Горячая ладонь в ладони – и тепло от нее идет к самому сердцу. Нежность. Забота. Ласка.

Я шептала ему это все как безумная – шептала и шептала, как заклинание, почти прижавшись губами к его уху: «Сбереги мою семью, и я дам тебе то, чего ты так страстно желаешь».

Он молчал, не открывая глаз, и я не знала, слышит ли он меня, может ли он вообще меня слышать. А потом принц едва заметно кивнул.

Я вцепилась в его мокрую от крови ладонь и замерла, словно обратилась в камень. Вскоре я задремала.

Мне снился сон.

Во сне я снова была в родном Белуа. Я находилась на невысоком холме, на котором мне часто случалось сидеть в прошлом. Рядом со мной стоял, глядя на леса и поля, мужчина, и лицо его было мне знакомо. Я узнала Руперта… Точнее, нет, не Руперта.

Это был император. Небрежно прислонившись к дереву плечом, передо мной стоял правитель, чьи резкие черты лица уже успели изгладиться из моей памяти. На его плечи был наброшен прекрасно сшитый, безмерно дорогой камзол из алого бархата, а на лице застыла такая тоска, словно он был последним нищим, одетым в рубище.

То была даже не тоска, а голод, неутолимый звериный голод светился в его глазах под высоким чистым лбом. Я заглянула в эти зеленые страшные омуты и вдруг разом поняла, какое будущее ожидает Руперта, каким именно человеком он станет – императором Расперихом Первым, самым жестоким правителем Бельфернийской империи за всю ее долгую тысячелетнюю историю.

Меня охватил ужас. В панике я упала на колени, но он даже не смотрел на меня.

– Ваше величество! – взмолилась я. – Пощадите!

Он молчал, глядя вдаль поверх моей головы.

– Ваше величество!

Молчание.

– Ваше величество, – прошептала я, задыхаясь. – Умоляю, только не казните меня. А если уж казните, то пусть это буду лишь я одна, только я, а не моя семья!

Он наконец-то повернул голову в мою сторону, но продолжал молчать. В его глазах, глубоких, как зеленое летнее море, отражались пустота и какое-то совершенно бездонное, бескрайнее одиночество. Император выглядел как человек, у которого нет ничего, – и при этом я чувствовала, что он готов покорно потерять последнее. Обняв его ноги, я вдруг разрыдалась от жалости к нему и к себе.

– Ваше величество, – бормотала я сквозь слезы. – О, ваше величество, не делайте мне больно, пощадите меня. Я так люблю Белуа. Я так люблю свою семью. О, пожалуйста, пожалуйста, умоляю вас…

Он наконец взглянул на меня, и его бесстрастное лицо дрогнуло. Глаза раскрылись шире, уголки рта поползли вверх. Одновременно с этим он вдруг начал становиться меньше ростом, уже в плечах… И вот надо мной стоял уже не мужчина-император, а юноша, которого я так хорошо знала, – Руперт.

И он улыбался.

Вот такой сон приснился мне в тот день, когда принц назвал меня своей.

* * *

После нашего побега из особняка эрцгерцога Руперт серьезно заболел. Строго говоря, я и сама была не слишком здорова, но стыдилась вызывать врача для себя, когда